Ник Картер – Операция Пролив Макмердо (страница 31)

— Господи, — сказала она, расчесывая волосы пальцами. Затем она посмотрела вверх. На ее лице появилось совсем другое выражение.

— Вы сказали, что Жан Пьер хочет поехать с вами в Мак-Мердо?

Я кивнул. — Он хочет связаться с генеральным секретарем ООН и представить ему проблему. Он ушел?

— Это вовсе не звучит неразумно.

— Нет, но у нас нет на это времени.

Внезапно она наклонилась вперед, очень серьезная. — А если ты ошибаешься, Ник. Что, если происходит что-то совершенно другое, о чем мы не знаем?

«Я не могу так рисковать. Если я прав и ничего не сделаю, через месяц будет война. Война, Лана, которую мы не можем выиграть прямо сейчас.

Потом мы долго молчали и слушали бурю снаружи.

'Доктор. Тиен Синг тебе поможет, — наконец нарушила тишину Лана. «Он ненавидит русских».

Я сказал: «Нет. Я отправлю его обратно с тобой и Жаном Пьером».

Она хотела возразить, но я умолял ее заткнуться.

— Вы ученые, а не солдаты. Ты просто мешаешь мне. Я делаю это один. А когда вы вернетесь в Мак-Мердо, вы можете сделать это, как предлагает Жан Пьер. Свяжетесь с ООН и расскажете, что здесь происходит. Если я не выживу, по крайней мере, они узнают, что задумали русские. Может быть, это поможет.

— Надеюсь, ты ошибаешься, Ник, — мягко сказала Лана.

— Я тоже надеюсь, — сказал я, но не думаю, что ошибся. Я встал. — "Я попытаюсь немного поспать. Когда буря утихнет, мы уйдем."

Лана тоже встала. "Я собираюсь пойти в лабораторию, чтобы увидеть доктора Тиен Синга помощь. Может быть, мы узнаем что-нибудь, что поможет вам.

В коридоре я столкнулся с Жаном Пьером, но он не хотел смотреть на меня. Он повернулся и быстро пошел в комнату отдыха. Может быть, потом он почувствовал себя виноватым за то, что угрожал мне пистолетом.

Я вернулся в комнату, которой пользовался раньше, снял ботинки и лег в постель с благодарностью и облегчением. Я натянул на себя толстые стеганые одеяла и тут же уснул.

Я проснулся в темной, тихой комнате. Было тихо.

Снаружи больше не было рева. Буря кончилась. Я стянул с себя одеяло, встал, быстро оделся в темноте и пошел в ванную, где плеснул на лицо холодной водой.

Судя по моим часам, было чуть больше четырех часов дня, а это означало, что я проспал десять часов. Менее чем через двадцать часов советская атомная подводная лодка окажется у антарктического побережья у горы Сабин. А до этого было еще далеко, и мне еще предстояло многое сделать.

Очевидно, остальные еще не встали, никого не было ни в лаборатории, ни в комнате отдыха, ни в столовой. Я взял чашку старого кофе, налил из буфета хорошего бренди и пошел обратно в гостиную, где постучал в дверь Ланы.

Я не получил ответа и, немного подождав, открыл дверь и заглянул внутрь. Ее там не было. Кровать была пуста.

Внезапно у меня возникло ужасное чувство, что я точно знаю, что произошло, пока я спал. Я быстро заглянул в комнату Тиен Синга и Жана Пьера. Они не были в своей комнате, и их кровать не была заспана.

Я быстро поставил кружку с кофе и побежал в гараж. Большие двери были открыты, но внутрь занесло немного снега. Сани, которые мы с Жаном Пьером привели в порядок, исчезли. Капот другой машины был открыт, а крышка распределителя была разбита вдребезги и лежала на бетонном полу.

В комнате отдыха я надел парку и вышел к саням, которые привез из пролива Мак-Мердо.

Капот был открыт, проводка отсоединена, крышка трамблера разбита. Все детали, которые были у меня с собой, исчезли.

Я вернулся в гараж и внимательно рассмотрел повреждения, нанесенные Жаном Пьером маленьким саням. Если не считать сломанной крышки трамблера и оторванной проводки, особо волноваться не о чем. Через десять минут я достал крышку трамблера из шкафа с деталями. Проводка тоже была соединена. Долил топлива и начал проверять, все ли в норме. Они сразу завелись.

Я дал машине прогреться несколько минут, затем выехал из гаража и поставил ее рядом с другими санями.

Небо было ясным, ветер стих, но было невообразимо холодно, градусов шестьдесят ниже нуля.

Я вошел, но оставил двигатель включенным. я нашел карабин М2 и несколько полных магазинов, немного еды, спасательную палатку и большой фонарик. Мне пришлось пройти дважды, прежде чем я поместил все это в санях. Потом я вернулся еще раз, чтобы найти противогазы.

Я нашел их на полу в патологоанатомической лаборатории. Кто-то — вероятно, Жан Пьер — порезал их в клочья ножом или скальпелем.

Он хотел остановить меня. Он сделал все, что было в его силах, чтобы остановить меня. Я не верил, что он работал на Советы, но он был опасно наивен. Возможно, он не смог бы остановить меня, но все, что он сделал, могло стоить мне жизни.

Но если бы мне пришлось, я бы все равно взорвал баллоны РВБ-А, в противогазе или без него. Что бы ни случилось, Советы должны были быть остановлены.

Я застегнул куртку и натянул толстые рукавицы. Потом я вышел на улицу и сел за руль саней. Следы советских саней исчезли в буре, но они пошли на запад. Может быть, они были в пяти или десяти милях отсюда. Их бы задержал шторм, как и меня, так что вполне возможно, что они все еще были там.

Я включил передачу, повернул на запад и поехал. Я оставил исследовательскую станцию в руках мертвецов.

Через несколько минут здания скрылись из виду. Я вдруг почувствовал себя невероятно, невообразимо одиноким. Вашингтон, АХ и Дэвид Хоук были на другой планете. Они ничего не могли сделать для меня здесь прямо сейчас.

Я всегда был одиночкой и сотни раз сталкивался со смертью. Но как-то тяжело было тут вспомнить, кто ты, где был, что делал, кому сопротивлялся и почему.

Я ехал без света. Звезды на кристально чистом небе давали достаточно света. Ледяные холмы и кучи снега казались нереальными, призрачными.

Поездив так некоторое время, я также выключил свет на приборной панели, чтобы глаза привыкли к темноте. С каждой минутой я становился мрачнее и подавленнее. Даже если бы мне удалось получить смертоносные цилиндры с РВБ-А целыми, что с ним будет дальше?

Лана сказала мне, что еще не было разработано никакого метода нейтрализации вещества — по крайней мере, насколько ей известно. И было бы слишком опасно переправлять баллоны в Соединенные Штаты. Если бы произошла утечка, это была бы невообразимая катастрофа.

Они должны остаться здесь, в Антарктиде, ведь даже если один из баллонов протечет, опасность будет минимальна из-за малочисленности населения и холодного климата.

Мне казалось, что я ехал так несколько часов, но, может быть, я был за рулем полчаса, когда вдруг увидел огни. Я затормозил, а когда остановился, выключил двигатель, вышел и откинул капюшон парки.

Почти сразу же я услышал звук нескольких двигателей, лязг металла о металл, разговоры людей и их крики. Трудно было сказать, как далеко они были, потому что в таком холоде звук разносился очень далеко. Но они не могли быть более чем в полумиле от меня.

Еще немного откинув капюшон, я вернулся к саням и схватил фонарь и карабин М2, который зарядил одним из привезенных с собой магазинов. Второй я взял с собой в карман.

Я шел в направлении звука и останавливался через каждые несколько метров, чтобы убедиться, что иду в правильном направлении.

Через четверть мили местность начала подниматься, и когда я был на вершине, то вдруг увидел десятки фар мотосаней. Вокруг него ходили человек двадцать-тридцать, работал переносной генератор и фонари на треножниках освещали широкую брешь во льду.

Пока я смотрел, они что-то поднимали из ущелья, и двое мужчин, действуя очень осторожно, несли предмет к большому грузовому буксиру, привязанному за одними из больших саней.

Я сразу понял, что здесь происходит и что они делают.

У кого-то были цилиндры РВБ-А для перевозки на место встречи на берегу, но он упал в эту пропасть. Один или несколько баллонов дали течь и убили курьера и, наконец, людей на нашей собственной исследовательской станции. Единственное объяснение, которое я смог придумать — почему советский курьер оказался так близко к американской базе, — заключалось в том, что этот человек, должно быть, заблудился.

Теперь русские забирали баллоны и перегружали их на прицеп, чтобы доставить к побережью, где субмарина всплывет примерно через восемнадцать или девятнадцать часов. Если бы я мог что-то с этим сделать. Я немного отошел назад, чтобы русские меня не видели. Потом я прошел немного правее и снова пробрался по снегу на вершину холма.

Я стоял по крайней мере в четверти мили над ними, справа от того места, где они работали. Я рассчитывал на то, что их глаза привыкли к свету и не видят меня — и уделяют слишком много внимания тому, что они делают.

Пригнувшись, я пополз вниз, стараясь оставаться позади больших мотоциклетных саней. Тем временем я пристально наблюдал за ними.

Они вряд ли могли услышать, как я иду из-за шума генератора, но я двигался осторожно, каждый шаг делал осторожно и бесшумно.

Ярдах в пятидесяти от ближайших саней один из боевиков внезапно повернулся, и я застыл как вкопанный. Несколько долгих, ужасающих секунд мужчина продолжал смотреть прямо в мою сторону. Должно быть, он что-то видел, но его ослепил яркий свет. Ему, видимо, показалось, что он увидел ледяную глыбу или тень, потому что он снова повернулся.

Я постоял немного, потом на четвереньках пополз вправо, за ближайшие сани.