Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 2)

Так, в думах прошлявшись по городу почти весь день, я все-таки остановился напротив захудалого вида пляжного бара под названием «Phaiels», потому что от прогулки с багажом и пятилитровой банкой под солнцем кожа, казалось, вот-вот начнет пузыриться, как Богдан, да и живот уже от голода не просто урчал – исполнял симфонию.

Я зашел внутрь и огляделся. В заведении почти не было посетителей. Я собирался было одиноко плюхнуться в угол, но не успел сделать и пары шагов, как меня окликнули:

- Эй, ты русский, что ли? Давай к нам прыгай!

Я повернул голову. За большим столом у самого входа сидели два здоровых парня в спортивных костюмах с кривыми логотипами и женщина лет сорока с волосами цвета пережаренной моркови.

– Как звать, земляк?

– Влад, – я радостно «припарковал» возле стола чемодан и Богдана Второго и опустился на предложенный стул. Ребята характерно, по-южному, гхэкали, но это было всяко не хуже местного акцента.

– Саня, – представился тот, что меня позвал, и кивнул на соседей, – а это Леха и Маринка. Мы тут по рабочим визам, – он произнес это с такой интонацией, что сразу стало ясно: визы у них такие же легальные, как свекла в Мэленде4[1].

Мне налили желтоватого самогона, пахнущего ацетоном. Я выпил. Потом еще. Саня рассказывал, как они «зарабатывают» на туристах, продавая им «элитный местный ром», который, судя по всему, был этим же самогоном, но с добавлением ароматизатора.

– А ты как тут оказался, Влад? – спросила Марина, комично строя мне потасканные глазки.

И я, поддавшись опьянению и очарованию родимой речи, начал рассказывать. Не все, конечно. Немного про работу «в госструктурах», про книгу, про то, что «женщина кинула».

– Да, бабы везде одинаковые, – философски изрек Леха, наливая новую стопку, – надо держаться, братан. Мы тебе поможем!

Я испытал прилив радостной хмельной благодарности. Вот они настоящие, простые! Не какие-то там вырожденцы из мэлендской элиты с дурацкими ритуалами и духами за тысячу долларов.

Мы продолжили пить. Я и три моих новых лучших друга.

Уже прилично окосев, я отошел в туалет, а по возвращении друзья испарились. Все трое, вместе с моим чемоданом.

Ждал меня, как и всегда, только Богдан Второй, осуждающе глядевший из-под ножки стола невидящим оком. Видимо, что-то святое у ребят все же было. Иностранцы на их месте свистнули бы и его, но русский человек осознает сакральную роль чайного гриба в жизни соотечественника.

Я поднял банку и собирался было покинуть заведение, но официантка, преградив дорогу, сразу на трех языках завопила, что я должен заплатить. Дальше помню смутно. Кажется, пытался сунуть ей жалкие мятые бумажки из кармана и уйти, а она вызвала полицию.

В себя я пришел уже в участке, и потом вы примерно знаете. А ведь, представьте себе, еще сутки назад у меня все было действительно хорошо…

***

– Всегда восхищался твоим постоянством, милый, – безмятежный голос лег на арфовую мелодию убаюкивающей колыбельной, – но, право, не устал ли ты? Стоит ли тратить драгоценную вечность на работу надзирателем за злобными козлами? Пусть даже такими колоритными.

Пальцы продолжали выводить на струнах совершенные узоры. Лицо сохраняло обычную невозмутимость; серые глаза, так сочетавшиеся с цветами пейзажа, не стали ни на йоту печальнее.

– Привет, старый друг, – музыкант не взглянул на гостя, – благодарен за заботу, но все же мы лишены роскоши выбирать свою судьбу. Или ты забыл?..

– О, я помню многое. Например, ради кого ты подписался на эту вахту, – губы бывшего профессора растянулись в хитрой улыбке, – наша дорогая принцесса Камелия. Она, должно быть, была твоей большой слабостью. Единственной каплей иррационального в тусклом океане божественной логики.

Пальцы на арфе замерли.

– Так вот, – улыбка Суня стала шире, – представь себе, она счастлива. На захудалом острове недалеко отсюда. Тебя даже не вспоминает, Силэрт.

Сунь шагнул ближе к духу. Пронзительно черные глаза, вобравшие в себя мудрость тысячелетий, угрожающе впились в серые океаны.

– Я пришел из сострадания, старый друг. Ты сдержал слово. Хватит. Нужно расторгнуть сделку. Позволь им самим разбираться со своими демонами. А ты мог бы поискать себе новых принцесс, а не работать сторожем на свалке истории.

На исполненном вечной печали лице Силэрта появилась улыбка, источающая безграничную нежность. Вроде той, с которой в последний раз целуют в лоб лежащего в гробу покойника перед тем, как навечно захлопнуть крышку.

– Старый друг, – мягко проговорил дух, – очень мило с твоей стороны. Но есть одна деталь, – он снова коснулся струн, – мы оба знаем: чтобы расторгнуть сделку, требуется арбитр. Тот, кто не участвовал изначально. Тот, чей суд абсолютен, – Силэрт поднял глаза на бескрайне-блеклый потолок мира мертвых. Во взгляде мелькнула тень не то иронии, не то настоящей тоски, – а я уже очень давно не видел Фарраруха. С тех самых пор, как он проявил несвойственную ему слабость, – дух перевел глаза на Суня. На этот раз в них читался вызов.

Бархатная улыбка старика не шевельнулась, однако в глубине зрачков забегали огненные обезьянки.

– Ах, да… История про полковника, – Сунь отвернулся, делая вид, что разглядывает далекую гору, хотя наблюдал ее уже сотни тысяч раз, – честного служаку, чья жена потеряла ребенка и не посмела омрачить его и без того подорванный дух новым горем. Странная сделка.

Пальцы Силэрта вновь задвигались по струнам, возобновляя бесконечную серенаду для двух заключенных и падшей жрицы.

– Некоторые сделки заключаются навсегда. А единственный, кто мог бы их отменить, давно удалился от дел.

Глава 2. Мотель с голубыми потолками

А ведь моя жизнь не сразу превратилась в анекдот про глупого русского за границей. Вы наверняка помните, как я говорил, что никого не люблю. Продлилась эта история меньше суток, ибо уже к обеду следующего дня я клялся Ками в любви. Ну а что поделать, любовь – штука непредсказуемая. Вчера не любил, сегодня полюбил – с кем не бывает. Жаль только, что момент для признания выбрал не самый подходящий.

Не то, чтобы я переобулся. Рассуждая о любви и нелюбви после разговора с Гегемоновым, я был совершенно искренен. Все могло бы сохранить статус-кво, как физическая константа в вакууме. Но даже в вакууме случаются флуктуации. Алюминий и йод могут годами находиться бок о бок, но капните на них каплю воды – и получите фиолетовое пламя. Моей каплей стала информация об очередных зверствах Кая.

У меня все чаще возникает ощущение, что Кай является единственным двигателем сюжета в моей истории. Ну а что поделать?

Было около полудня. Я разлепил глаза, машинально потянулся и тут же напоролся взглядом на антиматерию5[1]. Ну спасибо!

Некоторое время мы смотрели друг на друга. По всем канонам я как мужчина должен был что-то сказать, но вантаблэк6[1] в сочетании с полуденным солнцем и легким похмельем после вчерашней прогулки до пляжного бара временно лишил меня дара речи.

Принцесса, никогда не отличавшаяся терпением, резко села в кровати и повернулась ко мне спиной, намереваясь встать.

Я приподнялся на локтях и оглядел комнату. Лучи полуденного солнца осветили бунгало, придав белым простыням сияние, а вместе с ним подсветив и длинный шрам от лопаток до талии, которого я раньше не замечал – видимо, ввиду отсутствия нормального света. Завороженный, я провел пальцем вдоль выступающего позвоночника, касаясь бледного рубца.

Чертов шрам. Не знаю, можно ли сказать, что на этот раз все-это-дерьмо началось именно с него. Но как минимум с него начались регулярные ночные кошмары. И самая большая любовь в моей жизни, которую я, кажется, просрал.

Ками вздрогнула и сжалась, отодвигаясь, как если бы я задел совсем свежую рану. Затем медленно повернула на меня растрепанную голову, прикрывая грудь одеялом.

– Все бы на свете отдала, чтобы его никогда не было, – выдохнула она в потолок, то ли чтобы не смотреть на меня, то ли чтобы не обдавать утренним перегаром.

– Расскажи, – попросил я, как обычно, не подумав головой.

– Ты не хочешь этого знать, – голос принцессы стал нетипично серьезным.

– Я хочу знать о тебе все, – промурчал я, накрывая ее грудь ладонью поверх одеяла.

– Знаешь, и смех, и грех, меня до сих пор возбуждает, когда кто-то вот так трогает мою грудь. Ну это уже откровенно стокгольмский синдром, – она коснулась моих волос, – давай сначала потрахаемся хотя бы. А то после истории про шрам тебе вряд ли когда-нибудь захочется.

Не дожидаясь ответа, принцесса полезла под одеяло.

– Я тебя не заслуживаю, – только и смог выдохнуть я.

После секса Ками молча встала, надела футболку, в которой я был вчера, затем подошла к окну и с силой дернула веревку, опуская бамбуковые жалюзи. Свет перестал слепить, но особо темнее не стало, скорее возникло ощущение, что бунгало откинуло ножки-сваи, как ящерица хвост, и погрузилось под воду.

Она вернулась в кровать, села ко мне спиной, взяла с тумбочки сигарету, прикурила от пластикового «Крикета», который согласился дать искру лишь с третьего раза, жадно затянулась и заговорила:

– Если ты считаешь, что раньше истории были очень-плохие7[1], то эта, пожалуй, самая-хуевая. Мне кажется, я даже плакать не буду. Как будто закончился запас слез, отведенный на нее. Все выплакано досуха. Я ведь эту белую змею не вижу-то особо. И никто не видит. Или делали вид, что не видели. Так или иначе, ты первый, кто спросил.