Ник Гернар – Солнце (страница 43)

И тогда я в первый раз озвучил свою основную причину.

— В честь того, что мир — говно, — проговорил я. — А близкие люди могут врать. А ты им верил на слово. Просто, без доказательств. Даже когда этот твой близкий, объединившись с твоим врагом, пустил по твоему следу убийц. А потом вдруг выясняется, что тебя обманывали. Что лгать в глаза — это для нее нормально. И ты просто больше не можешь верить…

Ян вопросительно приподнял бровь.

— Лекса?..

Я кивнул.

— Вот! Все беды из-за них, — ругнулся Егор, назидательно поднимая палец вверх. — Они ведь не только врут. Они еще вечно недоговаривают! Им, видишь ли, важно, чтобы ты сам что-то там понял или догадался. А каким образом, интересно? Я им что, сука, телепат? Хочешь ты меня послать — так и скажи. Хочешь обнять — тоже скажи. Хочешь денег — тем более озвучь цифру, чтобы не было недопонимания!

— У тебя, я смотрю, богатый жизненный опыт, — заметил Ян.

— Колоссальный! — отрезал Егор. — Исключительно отрицательный, но богатый.

Я повернулся к Яну.

— А ты? У тебя в принципе нет отношений, или просто ты мастерски их ото всех скрываешь?

Данилевский покачал в стакане коньяк.

— Женщины по своей сути — форма стихийного бедствия. А я пока не обрел мутацию, отвечающую за восстановление нервной системы. Так что полноценных отношений у меня нет.

— Говоря проще, ты пользуешь шлюх? — уточнил Егор.

Данилевский поморщился.

— Ну что ты, Егор! Какие еще шлюхи? Только содержанки.

— По сути то же самое, только называется по-другому, — проворчал я.

Данилевский пожал плечами.

— За все приходится платить. Главный вопрос, за что готов заплатить ты. И сколько.

— Единственное, за что я готов еще заплатить — это за восстановление ее репутации, — устало проговорил я. — Поможешь? Ну ясно же, что там какая-то сова, натянутая на глобус!

— А тебе не все равно? — прищурился Ян.

— Если бы мне было все равно, я бы сейчас не нажирался, — прямо и без вывертов ответил я.

Данилевский кивнул.

— Ладно. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо.

— И почему вообще все самое важное в жизни обязательно устроено через жопу? — спросил вдруг Егор. — Почему нельзя, чтобы и тебе нравился человек, и ты ему нравился, и всё бы как-то… нормально происходило?

— Потому что это была бы скучная вселенная, — сказал я.

— Нет, — возразил Данилевский. — Потому что человеческий вид плохо приспособлен к счастью. Нам обязательно нужно все испортить, переусложнить, продать, присвоить или хотя бы драматизировать. А если сам человек этого не сделает, за него обязательно постарается кто-то рядом.

Он замолчал, глядя в стакан.

А потом негромко добавил:

— Монгол прав. Мир — говно. Все прогнило. Деловая репутация. Преданность. Государство. Религия. — он на мгновение запнулся и добавил. — Семья… Все втоптано в грязь.

На этом месте стало как-то тихо.

Не потому, что закончились слова. Просто что-то внутри нас троих одновременно качнулось в одну сторону, и разговор сам собой съехал на куда более серьезные темы.

На рифты.

На корпорации.

На тот липкий, тяжелый, бесконечный трындец, который с каждым месяцем все сильней расползался по миру, как плесень по сырой стене.

Егор первым сжал кулак.

— Меня вот что бесит, — проговорил он. — Что все вокруг делают вид, будто так и надо. Будто жизнь, где тебе постоянно надо выбирать между говном и еще большим говном — это норма. Что если где-то у кого-то сожрали людей, развалилась станция, полезла новая мразота из пустоши — все такие: «Да, неприятно, но в рамках текущих рисков». Какие, на хрен, текущие риски? Это уже не риски. Это уже образ жизни у всех.

Я кивнул.

— А еще — что никто будто и не помнит, что может быть по-другому. Должно быть по-другому. Все страдают, когда используют их, но сами беззастенчиво используют всех, кого могут.

Ян, крутя в пальцах пустой стакан, смотрел в стену.

— Это потому, что все заняты только одним: как бы устроиться внутри этой грязи поудобней. Люди не хотят что-то менять. Их занимает только одно: как бы купить себе место повыше. Подальше от вони. Поближе к кормушке.

— Потому что все устали, — сказал я.

— Нет, Монгол. Это другое. Это… какое-то добровольное внутреннее согласие жить на коленях, если под них подложат хорошую подушку.

— И что, по-твоему, с этим делать? — мрачно спросил Егор. — Разъяснительную работу проводить?

Данилевский поднял на меня взгляд.

Глаза у него уже блестели не так, как обычно. Не холодно. Живее. Злее.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю перестать быть полезными идиотами.

Егор несколько секунд смотрел на него, потом с чувством ударил ладонью по столу.

— Вот! Вот, сука, золотые слова!

— До сих пор мы все время пытались маневрировать между корпорациями и государством. Но это оказалось непродуктивным, — продолжил Ян.

Я медленно выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Начать собирать свое, — ответил он. — Своих людей. Свою информацию. Свои рифты, если получится. Свои ресурсы. Знаешь, чего я очень хочу после того эпизода с Биосадом? Взять их всех за горло. Сделать их своим ресурсом, а не быть ресурсом для них.

— Ты сейчас серьезно? — спросил я.

— Предельно. А почему нет? Одну революцию мы уже осуществили. Так почему бы не пойти еще дальше?

— То есть по самое небалуйся влезть во всю эту грязь?

— Именно так, — спокойно ответил Ян. — Иначе ничего не изменится. Пока решения принимают те, кто думает только о сохранении собственного жира, мы будем или тушить пожары, или гореть в них.

Егор на секунду завис.

— Нихрена себе разговоры пошли!

Я вдруг рассмеялся.

— Ян, ты понимаешь, что мы сейчас звучим как три пьяных идиота, которые собрались ночью под бухло переделывать мир?

— А кто еще его будет переделывать? — пожал плечами Ян. — Трезвые, старые, осторожные и согласованные? Они уже все переделали. Посмотри, как прекрасно получилось.

После этого возразить было трудно.

Дальше мы перешли с коньяка на виски, и в моей памяти все начало расплываться и дробиться.

Я помню, как Егор торжественно объявил, что в любой великой организации обязательно должен быть человек, отвечающий за мордобой, логистику и чувство народной правды. И почему-то решил, что это он.