Ник Гернар – Солнце (страница 25)

— Твою мать… — выдохнул уборщик Фёдор, сжимая нож побелевшими пальцами.

— Оно же все еще шевелится! — выдохнула девчонка с сиреневыми волосами.

— Зато не кусает, — сказал я, снова окинув взглядом это чудо природы и техники. — Проходите мимо, с другой стороны, метров на пятнадцать вперед. И подождите там меня.

В этот момент многоножка дернулась, пытаясь вытолкнуть свое тело на середину, и со свистом ударила хвостом.

— Да что ж тебе никак неймется, — проговорил я, и, ухватившись за хвост руками, прижал тварь ногой к земле и взрывным ударом переломил ей выступающий отросток позвоночника, выполнявший функцию хвоста. — Живей, давайте!

Все потянулись вдоль стены — по одному, по двое.

Уборщик Федор попытался взять ребенка у Амару из рук, чтобы помочь, но тот смерил его таким взглядом, что тот осекся и отстал.

Темноволосая шлюшка, проходя мимо меня, прищелкнула языком и почти осязаемым взглядом скользнула по спине и по заднице.

— А ты, оказывается, машина, — протянула она, лизнув влажным языком нижнюю губу. — Интересно, это у тебя во всех сферах так?

— Что, профессия с хобби совпала? — хмыкнул я.

Девица хихикнула, натолкнулась на строгий взгляд напарницы и с недовольным вздохом прошла мимо, покачивая бедрами.

И тут старушка, Елизавета Анатольевна, вдруг пошатнулась.

— Ох… — выдохнула она тихо и стала заваливаться на бок.

Дмитрий Валентинович, доктор наук, неловко подхватил ее под локоть. Ему на помощь подоспел Ярый.

— Воды бы ей… — растерянно проговорил доктор. — У кого-нибудь есть вода?

— Ну началось, — закатил глаза бородач.

Люди зашевелились, загудели, пожимая плечами. Воды ни у кого не было.

— Похоже, бабка скоро того, — с усмешкой выдала девчонка с бритой головой. — Не для стариканов прогулочка.

— Да если бы, — пробубнил бородач. — Она нас всех переживет и все нервы вынет…

Я выразительно покосился на него. Так, чтобы он заметил.

И он заметил. И сразу умолк, отвернувшись в сторону.

— У меня только пиво, — виновато сказал красноволосый, и, толкнув подружку локтем в бок, вытащил из-за пазухи помятую банку. — Но оно теплое уже…

— Да вы с ума сошли, не надо пиво, — поморщился доктор.

— Все хорошо, — тяжело дыша, принялась успокаивать всех остальных старушка. — Я сейчас… Постою немного, и пойду. Это я просто разволновалась немного…

Пока Елизавета Анатольевна виновато обещала, что скоро с ней все будет прекрасно, до меня вдруг отчетливо дошла простая и страшная мысль: мне нечем их всех поить. И кормить. Вообще.

Одна банка пива на всю толпу — это каждому по глотку сделать.

А больше ничего и нет.

У них и сумок ни у кого с собой не было, кроме ночных бабочек и старушки. И то их с трудом можно было назвать сумками — так, помаду и очки положить.

Даже если разлом найдется быстро, мы не сможем сразу выйти наружу. Обычно все игровые разломы возвращали меня в ту же точку, где я заходил в рифт. А это значит, что мы шагнем прямо в разыгравшуюся бурю.

По-любому нужно будет выждать несколько дней. А у нас нет никаких запасов.

И вокруг только какая-то мерзкая мякоть, слизь и металлические твари, которые не дохнут.

Это тебе не тюремный рифт, здесь на охоту за дурами не сходишь. И что мне делать с ними со всеми?..

Я перевел взгляд на Амару. Он только что, грубовато приложив уборщика Федора плечом, отошел чуть поодаль и смотрел на мумию, насаженную на штыри. Та все еще шевелилась. Смотрела на нас красными глазами. Дергалась.

— Амару, — позвал я тихо, по-английски.

Он обернулся. В глазах — вопрос.

— Не трогай его, — кивнул я на мумию.

— Он страдает, — спокойно ответил Смерть.

— Но, если помрет, еще неизвестно, какая будет реакция. Может, сбежится вся стая таких уродцев. Нам сейчас толпа тварей ни к чему.

Амару помолчал. Потом едва заметно кивнул и отвернулся.

Я подождал еще минуту, пока старушка придет в себя. Доктор и Ахмед помогли ей подняться. Теперь она шла, опираясь на руку доктора, мелко перебирая ногами и тяжело дыша.

— Дальше пойдем медленнее, — сообщил я всем. — Смотрим в оба. Если кто заметит движение — сразу сигнал.

Мы двинулись дальше по коридору с решеткой. Свет пульсировал все так же мерзко, в такт чему-то живому и больному. Штыри по бокам тянулись бесконечной чередой, и на многих все еще висели останки. Голые, истлевшие, превратившиеся в скелеты.

А метров через двадцать я увидел еще одно целое тело того же вида: широкогрудый, с вытянутой мордой. Но этот был свежим. Совсем. Кожа еще не успела высохнуть, местами кровоточила, из ран сочилась сукровица. Глаза были закрыты, грудь слабо вздымалась на вдохе.

Старушка охнула. Наталья-блондинка, покачиваясь на своих платформах, наскоро перекрестилась, шевеля губами.

Ее подружка скорчила недовольную гримасу.

— Интересно, а ты когда клиенту сосешь, тоже крестишься?

— Вообще-то здесь приличные люди есть, — проворчал бородач. — Хватит уже этого вашего… профессионального юмора!

— Тихо! — жестко прикрикнул я на всех, отмечая про себя, что микроклимат в группе начинает портиться.

Поначалу у всех в голове пульсировала только одна мысль — выжить. А выживать удобней в группе. Поэтому на первом этапе все испытывали друг к другу если не симпатию, то какое-то расположение, как к еще одному чудом выжившему представителю своего вида. И каким уж он был, не имело никакого значения.

Но долго такое состояние обычно не держится. Оно сменяется раздражением и нервозностью. Если человеческое сердце весит всего около трехсот грамм, то говна в кишечнике обычно порядка полкило. И это не образное выражение, а среднестатистические данные, которые доказывают, что в человеке по определению больше говна, чем сердечности.

Поэтому время от времени надо их взбадривать, чтоб не забывались.

Неожиданно коридор сделал крутой разворот, и мы оказались в полукруглом тупике, пропахшем какой-то тухлятиной и сортиром. Потолок здесь спускался совсем низко, я бы мог легко дотянуться до него рукой. Вдоль мягких, складчатых стен не торчали никакие провода или устройства. Зато по центру стоял большой операционный стол. Массивный, металлический, с ремнями и фиксаторами на все конечности. Рядом — столик на колесиках, заставленный склянками, пробирками, колюще-режущими инструментами, микросхемами. Часть из них была в крови.

Ни одной живой или полумертвой души вокруг не было видно, но при этом явственно слышались какие-то всхлипы, чавканье и приглушенное мычание.

— Всем назад, метров на тридцать, — приказал я. — Амару! Ты со мной.

Парень кивнул. Повернулся, чтобы передать кому-нибудь девочку. Проигнорировал протянутые руки уборщика Федора и передал ребенка Ярому.

— Хватит вам уже подкашливать и постанывать! — прикрикнул вдруг на Федора бородач. — Если больны — отойдите от остальных куда-нибудь подальше, и там подкашливайте!

— Да я не болен, я просто криком глотку сорвал, — с виноватым видом пробормотал Федор.

— Слышь, ты, дядя, — обернулся на вечно недовольного Михаила Ярый. — У меня, конечно, руки заняты, но я и ногой в челюсть зарядить могу.

— Мать вашу, мне конфликты ваши разруливать или жопу прикрывать, чтобы живыми остались? — со злом выпалил я.

Мои подопечные разом усовестились, умолкли.

И мы вдвоем с Амару двинулись осматривать странную операционную.

Я быстро определил, откуда идет звук.

В складках стен имелись два прохода, которые сразу было трудно заметить. Приглушенные звуки и возня доносились из глубины одного из них.

Мы с Амару переглянулись, кивнули и бесшумно протиснулись внутрь.

И оказались в огромном помещении, большую часть которого занимал… загон.