Ник Гернар – Солнце (страница 21)

— Подвал закрыт, — пробормотала она, тяжело дыша и переводя на меня пустой, немигающий взгляд, как у лунатика. Синева под глазами на фоне совершенно белого, обескровленного лица казалась почти черной. — Я подумала, лифт подойдет… Лифт… Чтобы спрятаться…

Мне захотелось хорошенько встряхнуть ее, чтобы привести в чувство, но это все равно бы не сработало. От паники у нее явно отключились мозги.

Я оставил Амару и метнулся к входной двери.

Выглянув наружу, я едва узнал знакомый двор. Посветлевшее небо превратилось в кипящее зеленое месиво. Оно клубилось, закручивалось сгустками, вспыхивая яркими зарницами. Красное сияние рифта набирало силу. В этом смешении цвета и машины, и крыши закрытых веранд ресторанов, и оставшиеся заплатки ноздреватого, губчатого снега приобрели оттенок чего-то гнилостного и отвратного. По земле время от времени пробегали зеленоватые разряды, но теперь они пульсировали, становясь всё короче. Воздух дрожал и плавился. Вкус металла и озона стал настолько плотным, что его можно было жевать. И тем не менее ветер понемногу стихал, готовясь дать небольшую передышку перед следующим порывом.

Надо подождать еще две-три минуты, и тогда можно будет попробовать высунуться наружу.

Я обернулся к женщине.

— Закрой лицо чем-нибудь и себе и ребенку! Где тут подвал? Я тебе его вскрою.

Конечно, шансы, что они там выживут, были не просто невелики, а практически фантастичны.

Но это все же лучше, чем ничего.

— Нет! — вдруг неожиданно резко выкрикнула женщина и вцепилась в мой рукав. — Не надо подвал! Мы с вами! Мы… Мы идем с вами!

— Что за чушь? — я попытался высвободить руку, но женщина только крепче схватилась за меня. Так, будто от этого зависела ее жизнь. Что, в общем-то, так и было.

Рыдавшая до сих пор девчонка вдруг умолкла, отлипла от матери и подняла глаза на меня.

Выглядела она не лучше матери.

И зачем только я на нее посмотрел…

— Мы с вами!.. — снова повторила мамаша еще решительней. — Вы — мужчины, вы сильные, с оружием! Вы точно сможете выжить!

Шумно выдохнув, я наклонился к женщине.

— Посмотри сюда, — тихо сказал я и ткнул пальцем в металлическое зеркало на дверце лифта. — Что видишь?

— Что ты хочешь отделаться от меня любой ценой, — выпалила женщина. — А я любой ценой хочу спасти дочь!

— Ты не дойдешь. Ты уже стоишь еле живая. А мы — измененные. И не в город сейчас бежать собираемся, а в рифт! Потому что для нас там безопаснее. Но не для вас! Так что единственное, чем я могу тебе помочь… — я снял с себя респиратор и нацепил на ребенка. — Это увеличит ее шансы.

— Если вы идете в рифт, значит, мы тоже идем в рифт! — уже почти злобно выкрикнула мне в лицо женщина.

Я выругался сквозь зубы так, как еще никогда в жизни не ругался при женщинах и детях.

Времени не было. Совсем. Посветлевшее зеленое свечение за окнами снова начинало густеть.

— Делай, что хочешь! — раздраженно рявкнул я наконец, выдернул рукав и, на ходу наматывая шарф на лицо, поспешил к выходу. — Но, если отстанешь — мы не остановимся, упадешь — поднимать никто не станет. А если начнешь истерить и мешать, просто пристрелю.

С этими словами я вытолкнул Амару из подъезда в кроваво-зеленый хаос, и мы побежали. Я — нестерпимо медленно, подстраиваясь под темп Смерти. Он хоть и прихрамывал, тем не менее бежал уже самостоятельно и вполне неплохо для человека без ускорений.

Ветер стих, накапливая силы для нового порыва. Молнии исчезли, только зарницы яркими всполохами освещали небо. Где-то вдалеке выла сигнализация машины и слышались крики.

Я обернулся. И увидел, что женщина все-таки бежит за нами через двор с девочкой на руках.

От мысли, что они потащатся за нами в рифт, у меня аж скулы свело. Два чемодана без ручки. Ни защищаться, ни убегать, ни позаботиться о себе в непредсказуемом быту — ничего же не могут! Что я там с ними делать буду?

Но в следующую секунду мое воображение нарисовало маленькую юрку с острым подбородком и в пижаме в цветочек…

И я содрогнулся.

Сатанеешь ты, Монгол.

Свое из говна вытаскивать научился, и рад этому. А других, значит, тебе волочить обременительно? Хлопотно слишком?

Такими темпами скоро до уровня Локи докатишься. Принцип окна Овертона в действии. Сначала орешь на женщину с ребенком, которые просто не хотят умирать. Потом просто отворачиваешься, чтобы не видеть, как они умирают. В конце концов, не ты же в этом виноват! А там, глядишь, уже и жрать человечину покажется не таким уж страшным поступком. Подумаешь. Чего добру пропадать?

Выругавшись на себя, я сбавил ход, подождал свои чемоданы и подхватил девчонку из ослабевших рук матери.

— Давай сюда, а то еще упадешь, — бросил я сердито, хотя злился на самом деле на себя.

— Спасибо, — только и смогла проговорить женщина в ответ, с трудом переводя дыхание.

Справа остался перевернутый фургон с вывалившимися на дорогу ящиками фруктов. Слева — патрульная машина, припаркованная возле круглосуточного магазина. Водитель и эсбэшник на пассажирском сидении были мертвы.

— А ну-ка уткнись в меня лицом! — строго приказал я девчонке, и та послушно ткнулась мне в свитер респиратором. Ручонки судорожно обхватили меня за шею.

Вот так-то лучше.

И вдруг в этой жуткой тишине громыхнули выстрелы. Потом еще и еще. Я рефлекторно выхватил пистолет из кобуры, одной рукой удерживая ребенка. Звук шел из-за угла, с площади перед универмагом.

Амару обернулся, сбавляя темп. Я кивнул ему, и мы вместе выглянули из-за угла.

Посреди площади двое мужчин в камуфляже с намотанными на лица тряпками отбивались прикладами от юрок. Но это были не те древние и ломовые твари, что шастают по пустошам. А только что обращенные горожане. Женщина в дорогой шелковой пижаме, которая еще совсем недавно, наверное, спала в своей постели, теперь скалила рот, полный новой и острой, как бритва, зубной поросли. На ее оголенных руках проступали костяные пластины. Рядом с дамой в пижаме, хрипя и рыча, полз мужик. В одних трусах, с вывернутой челюстью и такими же костяными наростами на спине и груди.

Мужчины в камуфляже пятились к дверям универмага, отбиваясь от наседающей парочки. У одного из них кончились патроны, и он просто остервенело бил юрку-женщину прикладом по голове. Та скалила акульи зубы, но упорно лезла, пытаясь вцепиться зубами в ногу. Второй пытался трясущимися руками прицелиться в голого мужика.

Я вскинул пистолет и громко присвистнул.

Юрки одновременно повернули ко мне головы, и я уложил их двумя меткими выстрелами. Безжизненные тела рухнули на асфальт, все еще дергаясь и скалясь.

Охранники тоже резко обернулись, но увидев нашу безумную разношерстную группу, опустили стволы.

— Вы откуда? — прохрипел тот, что был без патронов.

— Оттуда, — я мотнул головой в сторону жилого квартала.

— А куда бежите? Где-то эвакуаторы приехали? — спросил второй. — А то у нас там гражданские, десятка полтора. Мы им лица закутали, поддержку вкололи и в подсобке спрятали…

Я устало выдохнул. Воздух обжег горло. Твою дивизию. Только этого табора мне не хватало.

Я посмотрел на зеленое марево. Оно изрядно потемнело, вспышки зарниц становились все яростнее. И снова начинало густеть, наливаться ядовитой силой, сжимаясь в тугой комок.

Нет, подсобка тут явно не поможет.

— Черт с вами! — рявкнул я, принимая решение. — Если хотите, берите своих людей и бегом за нами. Но не обещаю, что все выживут.

— А куда бежать-то?..

— В рифт! — бросил я и поспешил дальше.

И я не сомневался, что они пойдут. Потому что в экстренной ситуации, когда явно все плохо, и непонятно, что делать дальше, любое решительно предложение большинством воспринимается как спасательный круг. Даже если оно неправильное.

Из дверей универмага высыпала толпа: мужик в полосатой пижаме и куртке, бородач в спортивках, старушка в грязно-лиловом пальто и ботинках на каблуках, небольшая компания молодых ребят и девчонок с пирсингом во всех местах, цветными волосами и жуткими футболками с картинками, похожими на творчество Лексы. Пара уборщиков и пара ночных бабочек в сапогах на высоченной платформе, сетчатых чулках, полупрозрачных платьицах и курточках до талии.

Этих мне было жальче всего. Они тряслись, как заячьи хвосты, причем, по-моему, не столько от страха, сколько от банального холода. Лиловые перемороженные колени выглядели так, что просто обнять и плакать.

И мы поспешили дальше.

Разномастная, обезумевшая от страха толпа, которую вел за собой сумасшедший сталкер прямо в пасть к дракону. Бежали, спотыкались, помогали друг другу подняться и снова падали.

Выскочив из двора, мы должны были очутиться на проспекте Голенкова.

Но его больше не существовало.

Теперь, когда мы оказались позади высотных махин, похожих на монументальные человеческие муравейники, мы наконец-то смогли увидеть рифт по-настоящему.

Потому что больше ничего не мешало его обозревать. Вокруг не осталось ни зданий, ни проспектов. Сплошной лунный пейзаж, выжженный сиянием рифта добела и залитый изумрудным светом. И только крошечные осколки прежней роскошной жизни на границе между городом и новорожденной пустошью, которая набирала обороты: куски кованой ограды, битое стекло и дорогие автомобили, превратившиеся в причудливые оплавленные скульптуры из металла и пластика.

От былой роскоши здесь не осталось ничего. Лишь пепел и трупный запах, смешанный с озоном. И разлом, похожий на рваную рану, метра четыре в ширину и метров сто в высоту.