Ник Гернар – Солнце (страница 17)

— Ты удивил меня второй раз подряд. Но… Как это возможно? Вернее, это вообще возможно?

— Понятия не имею. Ты знаешь, у меня проблемы с родословной. Но теперь мне засело в голову перепроверить остальные результаты, о которых ты говорил. Их можно посмотреть у нас в Московской штаб-квартире, или надо лететь в Петербург?

— Нет, все данные синхронизированы, можешь посмотреть у меня в кабинете. Ты думаешь…

— Понятия не имею, Ян. Но нутром чую — что-то там нечисто. Так что я в штаб-квартиру, если будут новости — позвоню.

— Хорошо. Я вернусь в Москву завтра ближе к вечеру, дождись меня там.

— Ладно. Тем более, есть еще один важный вопрос, который мне нужно с тобой обсудить лично.

Закончив разговор, я забрал машину и отправился в штаб-квартиру.

В отличие от нашего Питерского подвальчика, где работа кипела и днем, и ночью, здесь в такое время почти никого не было, кроме многочисленной охраны и дежурных, коротавших ночь в своей каморке. Поднявшись на нужный этаж, я включил свет, и жужжащие, подмигивающие лампы одна за другой осветили весь коридор.

Ощущение, как в детстве. Раннее утро, ты явился в учебный корпус раньше всех. Несколько мгновений темноты — будто мир до момента его сотворения богом. Щелчок — и все как по волшебству появляется, начинает быть. И ты — единственный владыка это «всего». Можно устроиться на широком подоконнике и почитать что-нибудь интересное. Или положить книги под голову, засесть где-нибудь в углу и спокойно еще подремать полчаса. Ну или помечтать.

В кабинете Яна приятно пахло кофе. Запустив все компьютеры, я соблазнился на этот запах и тоже сделал себе чашку в кофемашине, размышляя о насущном.

Какова вероятность того, что у моих предков по мужской линии в качестве хобби было осеменение всего, что движется?

Лично мне казалось, что это какой-то лютый бред.

Открыв справку по прерванной операции, я окинул взглядом масштабы бедствия.

Сумасшедшие цифры. В одной только Москве база нашла мне сто восемьдесят семь человек той же степени родства, что и Флетчер! Видимо, тот, кто проводил исследование, тоже изрядно озадачился результатом и наобум подключил медицинские базы еще нескольких городов: Хабаровск, Петербург, Ростов, Норильск. И везде система отыскала мне родню.

Я соединил все эти списки в один и обратился к базе личных дел, в свое время позаимствованной Данилевским у государственной службы безопасности. Оставил запрос найти в них что-то общее: возраст, место работы, место рождения, национальность — все, что угодно, объединяющее этих людей.

Совпадение нашлось только одно.

Все они были изменёнными.

Извилины в голове зудели и чесались от мыслей. Уставившись на результат, я вдруг подумал: что, если это совпадение вообще никак не связано со мной на самом деле? Каждый раз, когда мы ходим в рифты, наш геном трансформируется. Что, если этот совпадающий элемент — на самом деле какой-то маркер, свойственный всем, кто побывал на той стороне?

Я создал новый запрос. Теперь мне было интересно, какой процент совпадения у всех этих людей между собой.

Результат огорчил. В большинстве случаев они совпадали лишь на уровне «шума», то есть меньше 1 процента. Получается, дело не в рифтах? Нас действительно связывает исходная генетика?

Черт возьми, как так-то?

И тут меня осенило. Я полез в личные дела сотрудников ЦИР — доступ к ним я получил, когда начал собирать лучших представителей из числа старых кадров. И нашел свое собственное личное дело. В котором на странице «контроля мутаций» сохранились мои ДНК-параметры на момент начала карьеры. То есть еще до всех перенесенных изменений. Ввел эти данные и запустил сравнение.

И… ничего не изменилось.

Все те, кого система сейчас навязывала мне в родственники, являлись таковыми еще до моих первых мутаций!

Значит, все-таки дело в изначальной физиологии? Но тогда почему система не нашла для меня ни одного родственника без изменений? Или это просто совпадение?

Тогда я решил для эксперимента поднять личную медицинскую информацию нескольких человек, выбрав их наугад. И найти их параметры до начала изменений.

И запустил сравнение.

Результат меня ошеломил.

«Совпадения отсутствуют»!

Вот тут я схватился за голову.

Так, стоп. С момента рождения и до первого посещения рифта все эти люди генетически не имеют со мной ничего общего. Тогда в какой момент это общее появляется?

И я полез в другие личные дела наших аналитиков. Выбрал десять аналитиков и ввел их данные в разные периоды становления их мутаций, по четыре на каждого. Запустил сравнение с моим нынешним ДНК и пошел делать новый кофе.

Жизнь за окном замерла. Фонари горели все так же ярко, голографические девушки ночных заведений маняще подмигивали, призывно покачивали бедрами и слали воздушные поцелуи. Но все это — впустую.

Четыре утра — время перезагрузки мегаполиса, когда жаворонки по большей части еще не проснулись, а совы — только уснули.

И только такие безумные птицы, как я, хлебают кофе и таращатся в окна.

Впрочем, судя по всему, мне бы тоже не помешало завалиться на пару часов в комнату отдыха. Начинала навязчиво болеть голова. Мое шестое чувство совсем меня измучило, бросая то в жар, то в холод.

Надо бы дать нервной системе передышку.

Насыпав в чашку побольше сахара, чтобы дать себе энергии на последний рывок, я вернулся за компьютерный стол.

И озадаченно уставился на результат, который выглядел как большой крах всех моих пунктирных теорий.

Четверо аналитиков вообще не имели со мной ничего общего ни на каком этапе своих изменений. Следовательно, все-таки далеко не все люди с мутациями являются моими генетическими родственниками.

Шестеро других изначально тоже не имели никаких совпадений со мной. Но обретали его в процессе развития мутаций. Двое получили свои полтора процента после первой же ходки. У четверых оставшихся он нарастал постепенно. Самый высокий показатель оказался у единственной девушки в моей выборке — четыре и восемь десятых процента. У остальных он колебался около двух процентов.

Как же это все трактовать?

Уставившись в виртуальный монитор, я стиснул голову руками.

Головная боль мешала сосредоточиться. С чего вдруг она вообще взялась? Как будто я опять в той комнате с рифтами, перетекающими один в другой безо всяких разломов…

Шестое чувство, которое металось во мне, как тигр в клетке, вдруг замерло.

А потом тишину кабинета разорвал не звук, а… отсутствие звука.

Гул вентиляции, который я перестал замечать, словно споткнулся и захлебнулся на секунду. Воздух стал плотным, вязким, как кисель. Волосы на руках встали дыбом от статического электричества.

Я поднял голову и посмотрел в огромное панорамное окно.

В чернильной темноте зимнего неба, где огни города редели, уступая место темноте промзон и спальных районов-муравейников, разворачивалось нечто невозможное. В вышине протянулись трепещущие полосы света — неоново-зеленые, с отливом в розовый, лиловый, оранжевый. Они пульсировали и переливались, с каждым вздохом расширяясь и протягиваясь все дальше.

А потом полыхнуло белое, ослепительное сияние. Оно ударило сверху вниз, как молния, только в тысячу раз больше и ярче. Силуэты высоток, нагромождения черных труб, огни автомобильной развязки — все это на мгновение утонуло в нестерпимом сиянии.

Не было ни звука взрыва, ни толчка. Пространство вокруг просто сжалось, а через мгновение с бешеной силой расправило пружину. Меня с силой отбросило от стола и впечатало в стену кабинета. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли багровые круги. Кофейная чашка, стоявшая на подоконнике, лопнула беззвучно, разбрызгав темную жижу по белому пластику. Мониторы на столе моргнули и погасли. Следом вырубился свет, и стало абсолютно тихо.

Секунду я приходил в себя, ощупывая ушибленный бок.

Зато головную боль как рукой сняло.

На лбу и висках выступила испарина. Под свитером стало нестерпимо жарко, спина взмокла.

Я рванулся на ноги и бросился к окну.

Город погас. Цепочки уличных фонарей, рекламы, подсветка зданий, окна — все превратилось в невнятные черные силуэты. И в наступившей темноте от земли до неба, как самый огромный небоскреб, вздымался световой столб рифта. Белый кокон вокруг него медленно рассеивался, приоткрывая взгляду очертания самого разлома — ржаво-красного, как застарелая рана. По небу метались зеленые вспышки.

На мгновение я забыл, как дышать.

Зрелище было нереальным и жутким. И вместе с тем — гипнотизирующим.

Я стоял и смотрел, как пылает новорожденный рифт, а в голове пронеслось: хорошо, что Лекса сейчас не в Москве.

Вот так и случается все самое важное и самое плохое. Внезапно. Когда усталый таксист после ночной смены гонит машину в парк, танцовщицы кабаре стирают грим, любовники только уснули в обнимку, город горит рекламами боулинга, натурального мяса счастливых буренок и шампуня без запаха. А ты занимаешься своими делами, которые кажутся тебе очень важными, допиваешь кофе и кажется, что так будет всегда.

А потом — бабах.

И больше ничего не будет по-прежнему.

Я бросился к столу, схватил телефон. Экран не реагировал на прикосновения, залитый рябью помех. Потом изображение дернулось и погасло окончательно. Мертвый кусок стекла и пластика.

— Твою мать, — выдохнул я в тишину, которая звенела сильнее любого взрыва.