Ник Гернар – Отшельник (страница 56)

Домывался я наскоро, невольно стараясь как можно меньше прикасаться к оборудованию.

Черт его знает, кто там мылся передо мной.

Завернувшись в халат, вскрыл одноразовую бритву и, глядя на свое размытое и искаженное отражение в зеркальной плитке сбоку от душевой стойки, побрился.

Тем временем червивого клиента обмотали клеенкой, засунули в трупный мешок, оставив снаружи только лицо, и утащили куда-то в подсобку за туалетом.

Когда я вышел, кабинка дрожащего была пуста, и только красный скотч у входа напоминал о случившемся.

Я поспешил на выход.

Егор был уже в раздевалке, клеил новые пластыри.

— Помочь? — спросил я.

Тот мотнул головой.

— Сам справлюсь. Иди вон в раздатку, забери свой шмот. Эй, номерок кабинки забыл! Без него тебе хрен чего отдадут…

Выходили мы из голой русалки хмурые и молчаливые.

Пока я наконец не спросил:

— Они так всполошились, потому что это что-то заразное?..

— Да там у него любой мазок в маркере инфекциониста засияет, как новогодняя елка, — проговорил Егор.

— Я не об этом. Мне показалось, это скорее симптом заболевания, а не его причина.

Егор кивнул.

— Так и есть. Только вряд ли ты сможешь ею заразиться. Если, конечно, не станешь жрать носителя.

— Чего?..

— Ты что-нибудь слышал о куру? Типа А и типа Б.

— Это как гепатит?

— Нет, это как самая жуткая жопа, которую ты можешь представить, и еще одна. Только очень старая. Короче, расскажу я тебе одну историю, пока мы идем к зеркалке. Взял я как-то к себе одного парня. Высокий, худой, работящий. При виде юрок не срался, сырье не воровал. Только одна придурь у него была — мог ни с того ни с сего заржать. Причем так, что аж закатывается, и так минут пять без остановки. Потом рассеянный какой-то стал. Ничего в голове не держится, что не скажи. А уж когда у него тремор рук начался, я повез его в лагерь к врачу. Я не связал все это воедино, подумал, это из-за пореза, который никак не хотел зарастать. Привез, короче. А этот послушный такой, не взбрыкнул, ничего. Был уверен, что ничего у него не обнаружат. Так и получилось — над порезом поколдовали, антибиотики дали и вперед. Он таблетки пьет — а трясучка не проходит. Наоборот, стала припадками накатывать. Когда совпадала с хохотом — вообще жесть зрелище. А потом этот мой парень ослеп. Просто выкинуть его в пустоши, чтобы нелюди сожрали, мне вроде как жалко было. Так что потащил его в богадельню. Ближайшая — аж за Владимиром. Там встретил очень интересного попа, отца Феофила. Который вложил мне в одну руку пистолет, в другую — лопату и крест из двух досок дал на плечо. Сказал — все, что можно для него сделать, это пристрелить, закопать и помолиться. Так я узнал про куру. Понимаешь, тела юрок содержат в себе какой-то токсин. Он вызывает чувство абсолютной эйфории и наслаждения, но при этом напрочь ломает человека изнутри. Ты же видел, с каким восторгом юрки друг друга жрут? Так вот это неспроста…

Я остановился.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что есть люди, которые едят юрок? Ради кайфа?..

Егор замедлил шаг, обернулся.

— А что тебя удивляет? Люди много чего делают ради кайфа. Одни — девиц режут в поле лунной ночью, другие младенцев душат. А кто-то просто жрет юрок. В итоге в мозгу образуется какой-то там белок или хрен его знает, что, но серое вещество в буквальном смысле постепенно превращается в дырявую губку. Руки-ноги перестают слушаться, способность к регенерации стремительно снижается. В конечном счете от человека остается только ненасытный голод и заживо гниющая плоть. В которой, стоит только отойти от пустоши, мгновенно заводится все, что угодно.

Я растер онемевшее лицо.

— Жесть… Так, а ты сказал, есть два типа этой болячки.

— Ну, второй — это на самом деле исторический прототип, к нам по большому счету не имеет никакого отношения. Мне о нем Феофил рассказал. Когда-то давно в Новой Гвинее так чуть не вымерло целое племя. Они жрали своих умерших соплеменников, и через мозги передавали из поколения в поколение болячку, которая постепенно копилась в них, пока окончательно не убивала. Вот ее и назвали «куру», типа «трясучка».

— Понятно… А что ты сделал, кстати? После того, как поп дал тебе пистолет с лопатой и крестом?

— На хер его послал, — буркнул Егор, и продолжил шагать к зеркальной башне. — Сказал, что я со своим так не поступаю. Что сейчас я выпущу эту пулю в лоб ему самому, а потом закопаю и крест воткну перевернутый.

Я улыбнулся и двинулся следом за ним.

— Да, это ты можешь. И что ответил поп?

— Принес из покойницкой кусок мертвого юрки, — ответил Егор. — И когда я увидел, как мой парень затрясся всем телом и бросился жрать брошенный на пол кусок — на ощупь, понимаешь? Он же ослеп к тому моменту полностью! Уж не знаю, увеличивается концентрация возбуждающих токсинов после смерти носителя, или уменьшается, но он жрал и смеялся одновременно. Запихивал в себя, блевал и снова запихивал. Пока я не пристрелил его. Такие дела.

— Жуть, — повторил я.

— Да, — кивнул Егор.

— В особенности если подумать, нахрена этот твой поп держал в покойницкой кусок мертвого юрки.

— Скажу больше — мороженый кусок!

— Тем более.

— Так для себя, — невозмутимо отозвался Егор, энергично впечатывая подошвы ботинок в дорогу. — Он тоже был трупоедом. Но вовремя очухался и ушел в монахи, чтоб не сдохнуть, как мой товарищ. Только тягу свою до конца так и не смог побороть. Время от времени отпиливал себе кусочек заморозки и жрал. Потом, наверное, каялся…

Мы замолчали.

Наши ботинки вразнобой стучали по дороге, солнце нависало уже над самыми крышами домов, торопясь закончить свою сегодняшнюю вахту. Людей на улицах стало раза в три меньше.

Проходя мимо пивнухи, Егор вдруг остановился и спросил:

— Может, бахнем по разу? А потом пойдем посмотрим, выставил Медведь что-нибудь из твоего на торги или нет.

— Давай, — согласился я.

Мы опрокинули с ним за барной стойкой по две стопки водки, закусили одним бутербродом на двоих и двинули в зеркальную башню.

И тогда я понял, куда делись люди с улиц.

Они все были здесь, в зеркалке!

Ну или почти все.

Нижний этаж представлял собой огромную зону отдыха. С ковриком в виде травки, креслами и столами, пуфиками по углам и официантками.

И тремя огромными экранами. На одном показывали, как здорово умеет трястись пятая точка профессиональных танцовщиц, на втором двое киберов месили друг друга на большой песчаной площадке, огороженной красной лентой.

А на третьем группа мужиков в галстуках и костюмах любезно жали друг другу руки.

Сначала я только мельком взглянул на него.

Но что-то в одном из мужчин на видео показалось мне неожиданно знакомым, и я повернулся к нему снова.

От изумления я застыл. Все вокруг будто исчезло, и я видел только улыбающиеся лица людей на экране.

И среди них был полковник Ладыженский.

Моложавый, в прекрасной физической форме, он любезно поворачивался к фотографам и блогерам то одной стороной, то другой, чтобы дать им возможность поймать лучший ракурс.

Бегущая строка внизу сообщала, что вчера вечером господин Ладыженский, глава корпорации — гиганта Всевидящее око, встретился с господином Никитиным, чтобы обсудить детали их совместного владения новым рифтом в Ямальской пустоши…

И в следующий момент камера показала моего куратора Никитина.

— Марат, ты слышишь меня? — настойчиво окликнул меня Егор — по всей видимости, уже не в первый раз.

Но я не мог отвести глаз от картинки на экране.

— Похоже, я брежу, — одними губами проговорил я. — Эти люди… Люди на экране. Они живы? Это точно не какая-то старая запись?

— А в чем проблема? — пожал плечами Егор.

— Проблема в том, что я их знал! Знал раньше…

— А-аа, тузы нашей корпоративной верхушки, — протянул Егор, посмотрев на экран. — Так они, считай, бессмертные. Репликация, брат, все дела.

— Бессмертные?..