Ник Буров – Трасса без возврата.Книга вторая (страница 3)

— Видеозапись можно сфальсифицировать, — глухо выдавил Малой. — Геопозицию и время — подменить.

— Можно, — Зимин аккуратно убрал флешку обратно в папку. Сухой шорох картона. — Но это будет доказывать ваша защита. А пока у следствия есть неоспоримое доказательство того, что вы нарушили прямой запрет на открытый огонь. И это, Петров, называется состав преступления.

Воронов за спиной Малого снова скрипнул зубами. Но теперь в этом звуке была не только ярость. Было и понимание: они попали в железную клетку, где каждый шаг был снят, зафиксирован и разложен по папкам.

— Допрос окончен, — Зимин закрыл папку. Картонная обложка с глухим стуком ударила по столу. — Можете идти. Ждите вызова.

Малой медленно поднялся. Пластиковый стул с протяжным скрипом отодвинулся назад. Он посмотрел на Ковалева. Тот сидел, откинувшись на спинку, и криво улыбался. На побежденных всегда приятно смотреть, когда ты на стороне победителей.

Малой развернулся и пошел к выходу. Тяжелые ботинки с глухим стуком ударяли по линолеуму. Воронов шагнул следом, и железная дверь с лязгом захлопнулась за их спинами.

Глава 5. Ночной разговор в гараже

Холодный металл разобранного двигателя обжигал руки даже через толстое сукно перчаток. В гараже надрывно гудела тепловая пушка, но ее мощности хватало лишь на то, чтобы иней на стенах не превращался в монолитный ледяной панцирь. Пламя горелки металось за защитной решеткой, вырывая из темноты рваные куски пространства.

Воронов с глухим, тяжелым стуком бросил на железный верстак ключ на тридцать два. Металл звякнул, и звук поплыл под высокими сводами гаража, затухая в ворохах старого хлама. Механик вытер руки грязной, промасленной ветошью. Каждое движение было резким, рубленым.

— Я одного не пойму, студент, — голос Воронова царапал слух, как ржавый напильник. — Какого хера ты там, в допросной, распинался про свои децибелы и акустику? Надо было просто вбить следаку в голову, что этот ряженый петух Ковалев за нами в шторм не ехал. Нас было трое на трассе. И точка.

Малой сидел на перевернутом оцинкованном ведре. Его прямоугольные очки, сурово перемотанные куском синей изоленты, тускло блестели в свете гаражной переноски. От прежнего интеллигентного мальчика не осталось и следа. Въевшаяся в трещины костяшек грязь делала его руки похожими на куски застывшей лавы.

— И точка? — голос Малого прозвучал сухо, как скрежет пластикового скоросшивателя. — Виктор, вы привыкли бить ломом. А Зимин бьет бумагой. У него на столе лежит протокол с подписью. Юридически Ковалев там был.

Громов сидел на стопке старых покрышек. Его правая нога была туго перебинтована, шина упиралась в бетонный пол. Батёк молчал. Обветренное лицо оставалось каменным, только пальцы, лежащие на колене, медленно сжимались и разжимались.

— Если бы я просто сказал «его там не было», Зимин бы даже не почесался, — Малой подался вперед, с силой уперев локти в колени. — Это было бы наше слово против слова корпоративной машины. А контора всегда верит своим людям в чистых костюмах. Плюс их сфабрикованная видеозапись. Я пошел другим путем.

Малой взял с верстака тяжелый ржавый болт и жестко впечатал его в железную столешницу. Металл звонко лязгнул, и звук повис в воздухе, смешиваясь с гулом тепловой пушки.

— Я бью по содержанию. Я доказываю, что Ковалев лжет в деталях. Он физически не мог слышать мой голос сквозь штормовой ветер и работу дизелей. Если его показания технически абсурдны, значит, фальшивый и весь протокол. Мы выбьем у них из-под ног сам фундамент обвинения.

Воронов хмыкнул. Из кармана ватника он достал россыпь гаек и начал методично перебирать их жесткими пальцами. Металл сухо постукивал о металл — дробный, нервный ритм.

— Дай мне пять минут наедине с этим ряженым штрейкбрехером, Батёк, — механик скривил губы в хищной ухмылке. — Я ему этот ключ плашмя в глотку забью. Он у меня сам все свои показания сожрет и добавки попросит.

Костыль Громова с глухим стуком ударил по холодному железу верстака.

— Не трогать, — голос старшего прозвучал сухо, как треск ломающегося наста. — Он нам нужен живой, чтобы говорить на дознании. Малой, что ты нарыл по летней соляре?

Стажер сидел у железного верстака. Его перекошенные очки в тонкой оправе, сурово замотанные синей изолентой на переносице, тускло блеснули в свете гаражной переноски. Грязные, сбитые пальцы Малого с сухим шелестом развернули на холодном металле столешницы смятый лист бумаги. Края листа были рваными — он вырвал его из журнала второпях, в подсобке, пока никто не видел.

— Выписка из реестра закупок ГСМ по руднику, — Малой припечатал бумагу ладонью. — По регламенту поставок в условиях Крайнего Севера, подрядчик обязан закупать топливо класса «Арктика».

Воронов презрительно фыркнул, громко лязгнув ключом о бочку.

— Регламент. А в бак нам ливанули дешевую летнюю бодягу, которая при минус сорока встала колом.

— Именно, — Малой подался вперед, чеканя слова. — Но по этим актам приемки, на базу зашла идеальная зимняя соляра. Разница в цене осела в чьих-то карманах. Это чистая 159-я статья УК РФ. Мошенничество в особо крупных размерах. Если мы докажем подлог номенклатуры, дело Зимина против нас рассыплется из-за отсутствия состава преступления — мы спасали технику от их же диверсии.

Громов тяжело оперся на край верстака. Металл жалобно скрипнул под его весом.

— Бумага красивая, студент, — глухо произнес старший. — Чья подпись стоит в графе «принял»? Кто пустил эту мочу на склад?

Малой поправил очки. Его голос упал до сухого канцелярского шепота.

— В этом и проблема, Алексей Николаевич. Подпись принимающего принадлежит начальнику участка. Тому самому «эффективному менеджеру».

Воронов громко, скрежещуще расхохотался, ударив кулаком по колену.

— Командиру в чистом пуховике? Так он же, гнида, улетел на первом же борту МЧС! Сделал ручкой и испарился!

Малой жестко провел грязным ногтем по гладкой поверхности распечатки. Царапина осталась на глянцевой бумаге.

— Улетел. Оставив нас отдуваться за двадцать восемь миллионов ущерба. Без его показаний эта выписка — просто кусок макулатуры. Зимин скажет, что водители сами слили идеальную зимнюю соляру «налево» и залили суррогат. Бумага без человека — ничто.

В гараже повисла тяжелая, вязкая тишина, прерываемая только натужным гулом обогревателя. Пламя за решеткой металось, выхватывая из темноты то лицо Малого, то профиль Воронова, то массивную фигуру Громова.

Громов перехватил костыль крупной, покрытой въевшимся мазутом рукой. Батёк сурово прищурился, глядя на мерцающую спираль тепловой пушки. В глубине его глаз, скрытая за веками, ворочалась тяжелая мысль.

— Пиджак улетел, — произнес Громов, чеканя каждый слог. — Но тот, кто физически вливал эту дрянь в наши баки перед рейсом из заправочного пистолета, всё еще сидит здесь. За пультом.

Слова Громова упали в тишину, как тяжелые камни. Малой почувствовал, как в затылке пульсирует мысль: диспетчер. Тот самый Красный, который трясся над каждым литром, который подписал журнал выдачи, который сейчас, наверное, сидит в своей каморке и трясется от страха перед Зиминым. Он был ключом. И он был здесь. В отличие от начальника участка, который сбежал в небо на вертолете МЧС, диспетчер остался на руднике. Запертый в своей конуре, запуганный службой безопасности. И этот страх можно было использовать.

Глава 6. След на снегу

Жесткая, потрескавшаяся от мороза обложка амбарной книги холодила пальцы даже через ткань перчаток.

Малой стоял под тусклым светом дребезжащей люминесцентной лампы. В гараже монотонно выла тепловая пушка. Стажер медленно, с сухим шелестом перелистывал плотные, шершавые страницы старого журнала учета топлива, который он откопал в куче хлама за инструментальным стеллажом.

Бумага под пальцами была шероховатой, въевшаяся в волокна пыль оседала на коже мелкой черной крупой. Малой проводил ногтем по каждой строке, вчитываясь в корявые цифры и размашистые подписи.

Воронов с глухим лязгом бросил на верстак тяжелый разводной ключ.

— Ну что, Пинкертон? — голос механика скрипел, как несмазанная петля. — Нашел чистосердечное признание нашего завгара?

Малой не ответил. Он с силой провел грязным ногтем по строчке с датой их злополучного выезда и резко остановился.

— Смотрите, — голос стажера прозвучал сухо и отрывисто.

Громов тяжело подошел ближе. На каждый его шаг металлический пол отзывался гулким эхом из-за костыля. Крупные, покрытые шрамами пальцы Батька легли на край журнала.

Тонкий, обмороженный палец Малого уперся в графу «Марка ГСМ». Там, где должна была стоять четкая надпись «ДТ-З» (зимнее) или «ДТ-А» (арктическое), зияло грязно-синее, втертое в структуру бумаги пятно.

Но под разводами дешевой шариковой ручки чудом уцелели резкие контуры букв.

— «Летняя», — прочитал Громов. Его обветренное лицо превратилось в камень. — Диспетчер вписал правду. А потом кто-то это старательно затирал.

Воронов хищно оскалился. Его рука рефлекторно сжалась в кулак с таким хрустом суставов, что звук пробился сквозь гул обогревателя. Механик развернулся к выходу, тяжелые ботинки с грохотом ударили по полу.

— Затирал, значит? — механик шагнул к двери. — Я сейчас пойду в диспетчерскую и затру этому гниде лицо об асфальт. Он у меня сам этот журнал сожрет без запивки.