Нева Алтай – Холодное сердце (страница 66)
— К тому моменту я уже начал терять веру, убедившись, что всё сделанное мной было напрасно. Но потом появились вы. — Щелк... Щелк. Щелк. — И всё же он, конечно, продолжал сопротивляться. Отрицать правду. Поэтому я сменил тактику. А потом просто наблюдал, как он постепенно теряет контроль. Это было прекрасное зрелище.
— Теряет что? Наблюдали за чем?
На лице Бартоломью расцветает маниакальная улыбка. Он возобновляет ходьбу, торопливо обходя мое кресло, всё быстрее и быстрее. Щелчки его ручки учащаются.
— Вам стоило видеть его сегодня утром в моем кабинете. Упрямый, упрямый человек. Он скорее умрет, чем признается в правде, но я заставлю его сказать это. — Щелк. Щелк. Щелк. — Не словами, а действиями. Это будет моим величайшим достижением! И в то же время — моим прощальным подарком.
Не отрывая от него взгляда, я пытаюсь сжаться в комок настолько, насколько позволяют путы. Я просто хочу стать как можно меньше. Моя паника продолжает нарастать. Бартоломью выглядит чересчур возбужденным, его глаза горят слишком ярко. Они почти светятся, пока он неистово щелкает ручкой. По всем признакам, это одержимый человек, и ни одно его слово не имеет смысла.
— Он прибудет с минуты на минуту. Он признает правду! Он осознает, что в этом мире есть нечто, что Адриано Руффо ценит дороже денег, что притягательнее влияния и желаннее власти. То, что он любит больше, чем самого себя.
Щелчки ручки смолкают.
— Вас.
Эти слова бьют сильнее, чем если бы он выпустил мне пулю в упор в голову.
Во рту появляется привкус кислоты, пока я смотрю в безумные, возбужденные глаза Бартоломью. Уже через секунду я отвожу глаза, не в силах вынести сокрушительный груз ложной надежды, светящейся в его глазах. Агония, которая накрывает меня, превосходит даже всепоглощающий страх, державший меня в своих тисках с тех пор, как я очнулась во власти безумца.
Неужели он и правда верит, в своих извращенных фантазиях, что мой муж ворвется сюда и признается мне в вечной любви? И заодно спасет меня от злодея, словно мы попали в любовный роман?
Придет ли за мной Адриано? Скорее всего. Он воспримет это как свой долг, как возможность убедиться, что он не выглядит слабым. В Семье видимость имеет значение. Мой муж позаботится о том, чтобы меня спасли. Вот только к его чувствам это не будет иметь никакого отношения.
— Он придет, — шепчу я, чувствуя, как сердце сжимается в груди. — И, вероятно, он вас убьет. А что касается остального... Можете даже не тратить слова.
Психопатическая ухмылка Бартоломью становится еще шире.
— Похоже, Адриано не единственный, кто живет в отрицании!
— Это не отрицание. Это реальность. — Я опускаю голову и медленно вдыхаю. — Может... я нравлюсь Адриано, по-своему. Или он испытывает... что-то ко мне. Но это не любовь. Я... я не уверена, что он вообще на это способен.
— А как насчет вас? Вы его любите?
Люблю ли? Боюсь, что да. Несмотря на всё, что он сделал... Несмотря на то, кто он есть... Я люблю своего мужа.
— Да.
— Понятно. — Он поднимает ручку, постукивая колпачком по подбородку. — Я не предвидел возможности появления ребенка, но это может сыграть мне на руку. Сможет ли Адриано пережить этот последний удар? То, что его жена носит ребенка от другого мужчины?
Я резко вскидываю голову.
— Ч-что?
— Как это произошло? Вам удалось выскользнуть из-под носа вашей охраны, или вы зачали еще до свадьбы?
Я смотрю на Бартоломью в полном ужасе.
— Как это произошло? — кричу я в ответ. — Спать со своим мужем последние три месяца — очень даже вероятный способ, вам не кажется?
— Ох... Вы знаете, что это он? В джентльменском клубе?
— Да. Я узнала вскоре после нашей свадьбы. Я никогда не изменяла мужу.
Бартоломью усмехается.
— Это и правда довольно забавно. Он считает, что не может иметь детей.
Я таращусь на него.
— Что?
— Это правда. И величайшей мечтой Адриано всегда было то единственное, чего он никогда не мог достичь. Ни за все его деньги, ни за всю его власть. Ребенок. Его ребенок. Знаете, ему поставили диагноз: мужское бесплодие. Чрезвычайно низкое количество сперматозоидов. Довольно шокирующе для того, кто верил, что его влияние может достать что угодно. — Он подходит и приседает передо мной на корточки, и его лицо озаряется игривым выражением. — Мне нравится этот новый поворот. Пора.
Он заталкивает кляп мне обратно в рот прежде, чем я успеваю произнести хоть слово.
— Не волнуйтесь, я никогда не собирался причинять вам вред. Если всё пойдет по плану, вы, голубки, вместе улетите в закат, — радостно говорит он, направляясь к своей спортивной сумке. — Если только Адриано меня не разочарует, конечно. Тогда он умрет.
В горле нарастает мучительный крик, пока я в ужасе наблюдаю, как Бартоломью достает пистолет. И как раз в тот момент, когда снаружи до меня доносится рокот двигателя и хруст гравия под шинами.
Адриано
Заходящее солнце заливает пустынный пейзаж ослепительным багрово-золотым сиянием, пока я паркую машину. Слепящие лучи играют на осколках стекла, оставшихся на нескольких разбросанных кусках старой техники. И в немногочисленных лужах, сохранившихся после утреннего дождя. Десять лет назад этот заброшенный гравийный карьер принадлежал Семье, но Батиста Леоне, не подумав как следует, продал его застройщику, который собирался превратить это место в поле для гольфа. Учитывая количество тел, закопанных в этих холмах, я сделал предложение и выкупил землю обратно, как только узнал об этом. Заплатил почти втридорога, но счел это стоящим вложением, чтобы избавить себя от лишней головной боли. Особенно потому что большая часть этих трупов — моих рук дело.
Выбравшись из машины я вижу одинокий заброшенный трейлер, который когда-то был офисом. Он стоит в западной части участка, на самом краю, в тени близлежащих деревьев, всего в нескольких шагах от того самого места, где я много лет назад наткнулся на Бартоломью. Дверь в строение приоткрыта, и оттуда, словно от маяка, льется луч света.
Этот ублюдок держит там мою малышку Айрис.
Рыхлый гравий скрежещет и хрустит под подошвами моих ботинок, пока я направляюсь к трейлеру, моя «Беретта» заряжена и готова к бою. Лучше бы у меня был нож. Или, может, большая, тяжелая кувалда, черт возьми — что-нибудь, чем можно было бы стереть кости в пыль. Пуля — это слишком чисто. Слишком быстро. Недостаточно для той расплаты, которую я задумал.
Я никогда не сталкивался с предательством. Просто потому что никогда не доверял другому человеку. Но с Бартоломью я утратил бдительность. Рассказал ему то, в чем не признавался ни одной живой душе. И этот сукин сын посмел забрать мою жену!
Всю часовую поездку сюда я представлял, как убью этого чертова ублюдка. Перережу горло чуть выше кадыка и буду смотреть, как он истекает кровью. Переломаю кости, одну за другой, начиная со ступней и двигаясь вверх. Задушу голыми руками, пока свет не погаснет в его глазах. Ни один вариант не казался достаточно удовлетворительным. Ни один не был достаточно мучительным.
Мысли о смерти Барти — вот единственное, что удерживало меня от того, чтобы окончательно не слететь с катушек. Не давало утонуть в волне сокрушительного страха и нарастающей паники, грозящей меня поглотить. Я чувствовал, словно каждый атом моего тела затопило всепоглощающее отчаяние, заставляя меня реветь от ярости. Я разваливаюсь на куски. Расщепляюсь и ломаюсь изнутри.
Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного.
Я останавливаюсь у порога и заставляю себя сделать глубокий вдох. То хладнокровие и выдержка, которыми я славился? К черту, всё испарилось. Я едва держу себя в руках, и если мне это вообще удается, то лишь благодаря чистой силе воли.
Прижав ладонь к металлической поверхности, я толкаю дверь и вхожу внутрь.
Как всегда, когда я вхожу в комнату, мои глаза мгновенно находят ее. Словно одно из тех существ, что слишком долго жили в темноте, я тянусь к ней, словно она солнце. Лишь недавно я осознал, что делаю это, но понял, что так происходит уже довольно давно.
Толстое белое одеяло плотно укутывает ее хрупкую фигурку, из-за чего она кажется еще меньше. Еще более хрупкой. Я содрогаюсь, видя ее испуганные, покрасневшие глаза.
Она плакала.
— Ты здесь! Мы ждали.
Я игнорирую этого ублюдка, глядя только на жену. Желание всадить пулю в голову Бартоломью огромно, но я не могу рисковать. Не тогда, когда он стоит прямо за ней. Не тогда, когда в его руке небрежно болтается этот маленький револьвер.
— Ты не ранена? — хриплю я.
Айрис качает головой, и сквозь кляп во рту вырывается приглушенный всхлип. Боже, ей, должно быть, так страшно. Я сжимаю свободную руку в кулак так сильно, что хрустят костяшки.
— Не бойся. Скоро он будет мертв, — рычу я и лишь потом поднимаю глаза на своего заклятого врага. — Освободи мою жену.
— Всегда сразу к делу. Ц-ц-ц, — ухмыляется он. — Полагаю, прежде чем мы перейдем к нашей сегодняшней программе, требуются пояснения.
— Ты тот самый ублюдок-рифмоплет, что угрожал моей жене. Да, я это понял. Я не знаю, как тебе удалось провернуть весь остальной бред, или зачем, и мне, черт возьми, сейчас плевать. Отпусти Айрис. А потом мы вдвоем разберемся с тем, что тебе от меня нужно, потому что совершенно очевидно, что это личное.
— Конечно, это личное! Я обязан тебе жизнью, Адриано. Ты, как никто другой, должен понимать значимость этого. Ты спас мне жизнь, и в обмен я спасу твою.