Нева Алтай – Холодное сердце (страница 65)
16:13 Неизвестный:
«Ты потерял, что взять не смел,
В этой игре мне вину не вменять.
Я предупреждал, ты не стал слушать,
Теперь смотри, как страх будет душу крушить.
Ты правду не видел, но я заставлю понять:
Есть иная роль, что тебе предстоит играть.
Приди один или потеряй ее вновь.
В любом случае, ты заплатишь цену».
Под стихами указаны GPS-координаты, а на карте стоит метка.
Эта красная метка пылает, словно яркая капля крови, на окраине города. Район, где я не был уже несколько лет, но который всё равно хорошо знаком. Прошло около десяти лет, но я без труда узнаю в указанном месте заброшенный гравийный карьер. Тот самый, где я нашел Барти с приставленным к подбородку ружьем.
Пока я пытаюсь осознать значение этого места, экран телефона загорается от входящего звонка. Вспыхивает имя Тео.
— Сэр. Похоже, ваша жена добровольно ушла с врачом, с которым разговаривала ранее, — докладывает он. — Они попали на камеры охраны, когда заходили в грузовой лифт.
— Кто он? — рычу я. Я утратил способность строить полноценные фразы.
— Пока только изображение, сэр. Сейчас перешлю вам.
Наконец-то! Наконец-то, я увижу лицо того ублюдка, который всё это время играл со мной. Человека, который угрожал моей жене, а теперь похитил ее.
Ходячий мертвец.
Но когда приходит изображение, кажется, будто смертельный удар нанесли мне самому. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я вижу.
Фотографию до боли знакомого лица. Лицо единственного человека, которого я осмеливался считать другом.
И он дерзко улыбается прямо в камеру.
Айрис
— Приношу искренние извинения за причиненные неудобства. К сожалению, это было необходимо.
Я бросаюсь то влево, то вправо, пытаясь ослабить ремни на запястьях. Стянуты они не так уж сильно, как и те, что на лодыжках и груди, но держатся на месте, даже когда я продолжаю отчаянно дергаться.
Бартоломью цокает языком. На его лице по-прежнему играет эта пугающе добрая, участливая улыбка, пока он набрасывает мне на плечи мягкий плед и подтыкает его под подбородок. Я откидываюсь назад, отстраняясь от него настолько, насколько позволяет мое нынешнее положение. А это значит — всего на пару дюймов, учитывая, что я привязана к старинному мягкому креслу, которое выглядит в этом заброшенном вагончике так же неуместно, как и человек, притворяющийся, что заботится обо мне.
Я снова вздрагиваю, когда он пытается похлопать меня по плечу.
— Прошу, перестаньте. Вы только себе навредите.
— Иди к черту, — бормочу я сквозь кляп во рту.
— Наверное, так и будет. И очень скоро, — подмигивает мне пожилой мужчина. — Вы хорошо себя чувствуете? Головокружение уже должно было пройти. Позвольте принести вам травяного чаю.
Я наблюдаю, как он переходит в другую часть этого полуразрушенного пространства и приседает на корточки у большой спортивной сумки возле дальней стены. Когда минут двадцать назад я пришла в себя, то обнаружила себя привязанной к вычурному креслу в викторианском стиле, стоящему посреди длинной, но узкой комнаты в том, что кажется заброшенным передвижным офисом.
Обшитые панелями под дерево стены когда-то, возможно, были белыми, но теперь их цвет варьируется от бежевого до темно-коричневого, а поверхность покрыта пятнами неизвестного происхождения. Потрескавшийся линолеум на полу разделяет ту же участь: он покрыт слоем грязи и пыли после многих лет запустения и воздействия непогоды. Кроме кресла, на котором я сижу, здесь нет никакой другой мебели.
— Мне и правда очень жаль, что пришлось втягивать вас в это, — бодрый голос Бартоломью, кажется, эхом разносится по помещению, пока он шарит в сумке. — Вы должны понять: я бы никогда не стал причинять вам подобные неудобства, если бы был хоть какой-то другой выход.
Я молчу, хотя с кляпом во рту у меня и так не особо есть выбор. Мой взгляд прикован к нему: я жду, что этот веселый старичок достанет из недр сумки пистолет или что-нибудь похуже. Он явно сумасшедший. Это я должна была понять раньше, например, когда он с таким воодушевлением делился подробностями своего эксперимента над людьми. Но он вел себя так... мило. Так... безобидно.
Господи. Не будь мне сейчас так страшно, я бы рассмеялась. Видимо, я так и не усвоила урок о том, что внешность обманчива.
— Держите. — Он вскакивает так резко, что я вздрагиваю в своем кресле. — Надеюсь, ромашка подойдет. Сахар?
Я таращусь на белоснежную фарфоровую чашку с блюдцем в его руках, украшенную золотой каймой и искусными розами. Очередная реликвия из шестидесятых, в комплекте с изящной золотой чайной ложечкой.
— Сейчас я уберу кляп, чтобы вы могли попить. Но, пожалуйста, не делайте глупостей, например, не кричите. Вокруг на мили никого нет, так что вы только надорвете голос без всякой причины. Договорились?
Я подозрительно смотрю на эту нелепую чашку. Как правильно поступить, когда ты привязана к стулу, а похититель предлагает тебе напиток? Точно не пить его! Но любимые триллеры и криминальные романы научили меня: чтобы выжить при похищении, нужно наладить контакт. Скорее всего, подчинение — самая безопасная стратегия.
Я киваю.
Пока Бартоломью вытаскивает кляп, застрявший у меня во рту, я на секунду подумываю укусить его, но это ничего не даст.
— Чем вы меня укололи? — спрашиваю я, как только кляп убран.
— Обычным транквилизатором.
Я закусываю щеку изнутри. Всё во мне протестует против того, чтобы делиться сокровенным с этим безумцем, но теперь я беспокоюсь не только о себе.
— Я беременна. Мне нужно знать, что именно вы мне вкололи.
— О, поздравляю! Какие чудесные новости. Какой у вас срок? — На лице Бартоломью вспыхивает сияющая улыбка. Такая искренняя. Такая добрая. Такая отеческая.
По спине пробегает холодок.
— Точно не знаю. Я сделала тест прямо перед тем, как наткнулась на вас. То, что вы мне вкололи, навредит моему ребенку?
— Не о чем волноваться, моя дорогая Айрис. Седативное не вызовет никаких вредных побочных эффектов. — Он подносит чашку к моим губам. В ромашковом чае чувствуется легкая нотка теплой специи. Корица.
Сделав глоток, я отстраняюсь.
— Зачем вы это делаете?
Лицо Бартоломью вытягивается, и он испускает многострадальный вздох. Отставив чай на перевернутое ведро, он засовывает руки в карманы своих клетчатых брюк. Ссутулившись и подав плечи вперед, он уставился себе под ноги. Как бы странно это ни звучало, он и впрямь выглядит так, будто раскаивается.
— Знаете, это была моя крайняя мера. Я всё надеялся, что он одумается. Годы и годы попыток заставить его понять. Но некоторые люди упрямы до мозга костей. За десятилетия своей практики я никогда не встречал человека, способного на столь мощное отрицание, как он. Это практически форма искусства. Ваш муж и правда уникален.
Мои глаза округляются от шока. Это всё из-за Адриано?
— Видите ли, усвоенные модели поведения всегда труднее всего сломать. — Носком ботинка он пинает ветку через грязный пол. — Как и навязанные самому себе убеждения. Если дать им достаточно долго гноиться в определенных условиях, идеология затвердевает настолько, что превращается в непробиваемую догму. Даже не осознавая этого, человек поддается узкой, жесткой, категоричной структуре, можно сказать. Он не способен увидеть, что в жизни есть нечто большее, чем просто власть, влияние или деньги. Если это нельзя измерить или подсчитать, другие грани их сферы для них несущественны, бесполезны. Сострадание, тепло, привязанность... Черт возьми, даже гнев и ревность — да любые эмоции, по сути — они могут просто сбросить их, как дерево сбрасывает сухую листву на зиму. Отбросить, устранить, изгнать... пока не останется лишь пустой, замерзший ствол. Так они выживают. Но они не живут. — Бартоломью смотрит на меня, и его глаза наполняются смесью грусти и решимости. — Я очень долго пытался спасти Адриано от такой участи.
— И как мое похищение вписывается в ваш... крестовый поход?
— Как я уже сказал — это крайняя мера. Когда все остальные средства исчерпаны, человек должен столкнуться с невозможным выбором. — Из ниоткуда он достает серебряную ручку и начинает лихорадочно щелкать ею, описывая круги вокруг меня на старом грязном полу. — Честно говоря, я думал, что проблемы в его бизнесе хоть немного его встряхнут. Я бы зачел за победу даже малейший эмоциональный отклик. Но, кроме раздражения из-за постоянной нехватки времени, он не проявил ничего.
Словно спрятанный где-то в комнате метроном, ритмичные щелчки ручки заполняют пространство, пока он наматывает круги вокруг моего кресла. Я вздрагиваю каждый раз, когда теряю его из виду.
— Поэтому я начал повышать ставки. Постепенно. Но эффекта не было, а люди, которых я мог использовать, быстро заканчивались. В смысле, бывшие зэки могут проникнуть лишь в ограниченное число мест, да и возможности их не безграничны, когда речь идет о таком гиганте, как «Руффо Энтерпрайзис». Парень, который поджег ту нефтяную вышку, был туп, как пробка, и напуган до смерти. Вместо того чтобы совершить небольшой поджог, который я ему поручил, он едва не взорвал себя и всех остальных. Он чуть всё не испортил. Я принял все возможные меры, чтобы из-за моих махинаций никто не пострадал. Но, к сожалению, я не могу предотвратить человеческую глупость.
Он останавливается прямо передо мной, и его взгляд встречается с моим, словно он умоляет меня понять. Но понять что? Как я вписываюсь в этот... в этот его безумный план?