Нэтали Штиль – Решала: Цена власти (страница 4)

В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – тяжелой, густой, наполненной скепсисом, осторожностью и готовностью к предательству, которое могло прийти откуда угодно. Даже от тех, кого они собирались позвать на помощь.

Имя «Глеб», вылетевшее из ее собственных уст, стало триггером. Плавное движение дорогой машины. Ее зависимое положение рядом с сильным мужчиной. Запах кожи и пота. Все это сплелось в тугой узел и рвануло за собой в прошлое.

Тогда. Бронированный Maybach плавно катил по ночной Москве. Стекло было тонировано в кромешную тьму, отсекая внешний мир. Она сидела рядом с Глебом, только что покинув «успешные» переговоры, на которых он, как всегда, всех переиграл.

Он был расслаблен, доволен собой. В салоне пахло дорогим хьюмидором и его туалетной водой – удушающим, тягучим ароматом, который теперь навсегда ассоциировался у нее с тошнотой. Его правая рука лежала на ее бедре, поверх тонкого шелка вечернего платья. Но это не была ласка. Его пальцы – грубые, сильные – не гладили, а владели. Они впивались в ее кожу с такой силой, что наутро обязательно оставались синяки-отметины, как тавро собственности. Он смотрел на нее, но видел не ее – а еще один завоеванный актив, живое доказательство своей власти.

Эмоция тогда. Давящая, унизительная тяжесть его руки. Чувство себя вещью. Бессильная ярость, смешанная с отвращением к себе за это бессилие.

Возвращение в настоящее было резким. Ее собственная рука, лежащая на колене, сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь, но эта боль была приятной – реальной и ее собственной. Она посмотлела на Артема. На его профиль, освещенный приборной панелью. На его руки, которые вели угнанную машину, рискуя жизнью, чтобы ее спасти. Которые могли быть грубыми, но в их грубости не было унижения.

Мысль пронзила ее сознание, ясная и четкая, как удар клинка: «Я больше никогда не вернусь к нему. Ни живой, ни мертвой. Я его убью.»

Артем резко свернул с освещенной трассы на ухабистую грунтовую дорогу, что уходила вглубь спящих полей. Фары выхватили из тьмы покосившийся указатель с названием какого-то поселка, но он проигнорировал его, направив машину в еще более глубокую тьму, по памяти, на ощупь. Скорость упала. Он выключил фары, и их поглотила абсолютная, слепая чернота. Теперь они двигались почти бесшумно, подчиняясь лишь скупым указаниям призрачного света луны, пробивавшегося сквозь разорванные облака. Где-то вдалеке слышался вой сирен.

Алиса смотрела в боковое стекло, но видела уже не свое бледное, испуганное отражение. В темной глади стекла, как в черном зеркале, проступал другой образ – призрак Глеба. Его холодные, пустые глаза. Его владеющая рука. Его спокойная, убийственная уверенность.

И вдруг дрожь, что сотрясала ее все это время, прекратилась. Словно кто-то выключил тумблер внутри. Мурашки на коже исчезли, дыхание выровнялось. Ее черты, обычно такие мягкие, застыли, окаменели. В них не осталось ничего от той испуганной девушки, что выбежала из дома полчаса назад.

Она повернулась к Артему. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, низким, но абсолютно твердым, без единой ноты сомнения или страха. Это был голос человека, принявшего свою судьбу.

– Хорошо. Только по делу.

Эти три слова прозвучали как приговор. Приговор ей самой, Глебу, всему их старому миру. Путь жертвы был окончен. В темноте испанской глуши, в салоне угнанной машины, начался путь охотника.

Глава 4

Комната мотеля была похожа на склеп – выцветшие обои с желтыми разводами, пропахшие хлоркой, табаком и сыростью. Воздух был спертым и тяжелым, словно его не проветривали десятилетиями. Единственным источником света была тусклая лампа под абажуром из пластика, имитирующего ткань, она отбрасывала мрачные тени на стены.

Артем стоял у окна, затянутого плотной, грязноватой тканью. Он отодвинул край шторы ровно настолько, чтобы одним глазом наблюдать за пустынной парковкой, освещенной одиноким фонарем. Его пистолет лежал на подоконнике, в сантиметре от руки. Черный металл холодно поблескивал в полумраке. Все его тело, даже в относительной безопасности, оставалось на взводе, мышцы собранными в тугые пучки.

Алиса сидела на краю потертого дивана, обивка которого была протерта до дыр. Она все еще куталась в его грубую кожаную куртку, под которой пряталась шелковая ночнушка, превратившаяся в грязный лоскут. Ее ноги были босыми, испачканными землей и пылью. Одна ступня была перевязана куском сорванной с простыни ткани, на которой уже проступало темное, багровое пятно крови. Она сидела неподвижно, уставившись в пол, ее охватывала оглушенная отстраненность. Шок начинал медленно отступать, и на его место приходило осознание – всей боли, всего страха, всего масштаба катастрофы.

Она молча поднялась с дивана. Движения были медленными, механическими, будто ее тело не слушалось и существовало отдельно от разума. Пошатываясь, словно пьяная, она пересекла комнату и скрылась за дверью совмещенного санузла. Дверь закрылась с глухим щелчком, но звука поворачивающегося замка не последовало – лишь тихий стук щеколды, оставшейся снаружи.

Крошечное пространство было заляпано известкой и ржавчиной. Душевая кабина с мутными стеклами казалась последним пристанищем в этом мире грязи.

Поворот крана сопровождался скрипом и протестующим шипением старой сантехники. Из душевой лейки хлынула сначала ледяная струя, заставившая ее вздрогнуть и отшатнуться. Затем вода с надрывным стоном в трубах стала теплее, а потом и обжигающе горячей.

Она шагнула под напор. Горячие струи ударили по коже, смывая пыль, прилипшие травинки, запекшуюся кровь на ногах. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, подставив воде лицо, словно пытаясь смыть с себя не только грязь, но и весь ужас этой ночи, весь липкий страх, въевшийся в поры. Через запотевшее стекло душевой был виден ее размытый, хрупкий силуэт – изможденный и беспомощный.

Вода стала теплой, почти комфортной. Алиса открыла глаза, и взгляд ее упал на собственное тело. На кожу, покрасневшую от горячей воды.

Сначала она увидела свежие отметины. Темно-багровые синяки на бедрах и предплечьях – отпечатки грубых пальцев, следы падения на острые осколки в коридоре. Они были яркими, болезненными, но пугающе привычными.

Но потом ее взгляд зацепился за другое. Старые, уже пожелтевшие пятна, размытые по краям. Наследие Глеба. Ожерелья из синяков на запястьях, где его пальцы впивались, чтобы прижать ее. Темное пятно на ребре, где он ударил ее локтем, когда она попыталась оттолкнуть его. Карта ее унижений, нарисованная болью и жестокостью.

Она медленно провела пальцами по этим меткам. Кожа там была шершавой, будто память о боли впиталась в самые клетки. И в этот момент ее не охватила жалость к себе. Вместо этого по телу разлилась холодная, методичная ярость. Тихая и безжалостная. Эти синяки были не просто следами прошлого. Они были доказательством. Неопровержимым аргументом в грядущей войне. Они кричали о необходимости мести, и она наконец-то была готова их услышать.

Вода, стекающая по ее спине, ощущение абсолютной наготы и уязвимости под струями – все это стало крючком, который зацепил память и потащил на поверхность давно запрятанное воспоминание. Не унижение. Не боль. Нечто другое.

Тогда. Роскошный ресторан, банкет по поводу очередной «успешной» сделки Глеба. Воздух густой от дорогих сигар, выдохов коньяка и громкого, самодовольного смеха. Глеб был на вершине, его люди – тоже. А она сидела рядом с ним, как дорогой аксессуар, и чувствовала на себе их взгляды. Похотливые, хищные, оценивающие.

И тогда к их столу подошел Мирон. Не тот грубоватый охранник, каким он иногда казался, а собранный, деловой. Он не смотрел на нее с жалостью или, что хуже, с тем же скрытым желанием. Его взгляд был серьезен и спокоен. Он что-то тихо сказал Глебу, та партия уже была в разгаре, и Глеб, благосклонно махнув рукой, отпустил их.

Но главное было не это. Главное было то, что Мирон снял свой пиджак – простой, темный, из грубой шерсти – и накинул его ей на плечи, прикрыв ее слишком откровенное платье. Его движение было лишено какого-либо намёка на фамильярность. Это был жест… защиты. «В целости и сохранности», – сказал он тогда Глебу, и эти слова прозвучали как клятва.

В машине он молчал. Не пытался заговорить, не пытался коснуться ее, не бросал на нее взгляды в зеркало заднего вида. Он просто молча довез ее до дома, вышел, открыл ей дверь и исчез в ночи, оставив ее в том самом пиджаке, который пах не деньгами и властью, а табаком и честностью.

Возвращение в настоящее было резким. Ее пальцы сами выключили воду. В внезапно наступившей тишине было слышно лишь, как капли падают с ее тела на пластиковый поддон душа.

Мысль пришла не как озарение, а как холодный, выверенный вывод: «Он видел меня разбитой. Униженной. Но не тронул. Он видел систему Глеба изнутри, видел всех этих шакалов. И он ушел. Он знает все ее слабые места.»

Алиса вышла из душа, вода стекала с нее на потрескавшуюся кафельную плитку. Она машинально обернулась в жесткое, колючее полотенце, которое почти не впитывало влагу. Подошла к запотевшему зеркалу над раковиной, провела по нему ладонью, очищая полосу от конденсата.

В зеркале на нее смотрело другое лицо. Черты те же – изможденные, бледные. Но глаза… Глаза, еще полные остаточного страха, теперь смотрели иначе. В их глубине появился холодный, стальной блеск. Не отчаяние, а решимость. Не вопрос, а ответ.