Нэт Бояр – Смертный грех. Тьма и пепел (страница 4)
Но самым страшным становится то, что с течением времени из глубин памяти начинает подниматься то, что было самым дорогим и сокровенным. Воспоминания о счастье, о радости, о любви, они всплывают, как призраки только для того, чтобы быть поглощёнными тьмой с ещё большей жадностью. И в этот момент, когда ты осознаешь, что потерял самое важное, уже не остаётся никакого спасения. Тьма как безжалостный хищник, стирает эти моменты, оставляя после себя лишь непроглядную тоску и холодящий ужас.
Одиночество, этот зловещий демон, медленно, но верно разлагает даже самую сильную веру. Оно, как вечный холод, проникает в каждую мысль, каждую клетку, вытягивая из души последние искорки надежды. Сознание, оказавшееся здесь, с каждым мгновением теряет свою прочность. Ни одна искра не устоит перед тьмой, в конечном итоге даже «кремень» сдаётся, разлагаясь под натиском мрака.
Демон похоти пробудился в безбрежном океане тьмы, где сама сущность времени казалась иллюзией. Его глаза, яркие и многогранные, словно звезды вспыхнули в пустоте. Он открывал их медленно, как будто не желая нарушать покой, который царил вокруг. Тьма, как старая знакомая, не спешила давить на сознание. Вечность обволакивала своим покровом, наслаждаясь каждым мгновением.
Мысли Асмодея метались в голове, дикарями, запертыми в ловушке, непокорными и неуправляемыми. Он пытался собрать себя в кучу, как разбросанные по полу осколки зеркала, отражающие обрывки прошлого. Воспоминания пронзали сознание рваными слайдами, каждый из которых был полон страсти, предательства и боли. Он видел образы: ночные пиршества, где тела танцевали в экстазе, шёпоты, полные обещаний, и крики, полные отчаяния. Каждый миг был как искра, разжигающая древний огонь в его душе.
Асмодей, облачённый во тьму, как в роскошный плащ, ощущал, что силы… Какие силы? Их нет. Он сосредоточил внимание на своих чувствах, на том сладком ощущении власти, которое он испытывал, когда искушал и совращал. Его сущность наполнялась жаждой. Жаждой не только плоти, но и душ, которые могли напитать его энергией.
В этом бескрайнем пространстве он был просто демоном. Он был искусителем... он... был… Время, как свиток, разворачивалось перед ним. Верховный князь понимал, что возвращение может быть не скорым, а может… и не быть вовсе. Падший ангел сейчас был частью тьмы, вечно жаждущей новых жертв. Собравшись с мыслями, Асмодей поднял руки, его длинные пальцы, как когти, потянулись к бездне.
Он вызывал образы из хаоса, из пучины тьмы, стремясь их запечатлеть как художник зарисовывает красками холст. Каждое видение было кусочком его утраченной силы, его связи с миром, который он когда-то знал. Он видел яркие огни городов, слышал звуки смеха, и ощущал тепло человеческих душ, полных надежды и страсти. Образы стали просыпаться в его руках. Демон видел, как люди грешат, как они попадают в ловушки, которые он создавал. Каждый грех был сладкой мелодией, которую он мог бы играть на струнах сердец. Он ощущал, как эти воспоминания наполняют его энергией. Но все это быстро ускользало, продавленное тьмой.
Тьма сгущалась вокруг демона похоти. Она шептала ему на ухо, маня к себе. Асмодей понимал, что время неумолимо течёт. Взгляд его стал более острым, он сосредоточился, пытаясь различить среди Тьмы силу, способную его вернуть. Возможно есть кто-то, кто его помнит, кто ждёт его прикосновений. Демон знал, что нужно действовать, что-то делать постоянно, иначе Тьма поглотит его окончательно. Верховный вновь и вновь возвращался к воспоминаниям о том, сколько сил он потратил, чтобы сохранить ту единственную искру, что осталась после падения в проклятый Ад. Эта искра была частью его, частью потерянного света, согревающая в самые холодные ночи, когда давление Ада становилось невыносимым.
Но с годами, как это бывает, с душами, которые слишком долго находятся в неволе, сияние тускнело. Демон чувствовал, как душа все больше погружалась в похоть и разврат. Каждый грех, каждое падение лишь усиливало мрак, поглощая частичку искры, что когда-то горела ярко. Асмодей старался изо всех сил сохранить её. Эта искра была его надеждой, его последним связующим звеном с его прошлым «Я». И ключом. Без неё он, вероятно, сгинул бы во тьме гораздо раньше, стал бы всего лишь одним из многих, забытых падших. Но он не мог позволить себе забыть это. Он не мог забыть… Ольга!
— Оля, девочка моя, — шептал он в пустоту, и в голосе звучала отточенная годами практики нежность, смешанная с нетерпением кондуктора, ожидающего опаздывающий поезд. — Ты мой спасительный маяк в этой бескрайней тьме! Как яркая звезда, ты освещаешь мой путь к цели, вытаскиваешь из бездны и даришь надежду. В каждом твоём наивном взгляде, в каждом твоём слове я видел отражение той искры, той необходимой силы. Ты давала мне терпение ждать, пока все созреет… Я жду тебя… Поторопись, чёртова электричка.
Сквозь все тысячелетия манипуляций он чётко понимал: именно благодаря этой искре, благодаря слепой вере женщины, он мог не сгинуть во Тьме, ведь его ещё помнят. Он всё ещё мог чувствовать вкус предвкушения, надеяться на триумф… и испытывать нечто, отдалённо напоминающее азарт. А непроизнесённого слова «любовь» он не боялся… Он его презирал. Пусть Тьма и пыталась затянуть его в обыденность порока, он знал: с каждой выжатой из этой души искоркой, с каждой минутой, приближающей Ольгу, он оставался не на грани света и тьмы, а на тропе, ведущей к его истинной, давно задуманной победе.
Тьма Ольги отличалась. Она была полна осколков.
Ольга металась в хаосе вспышек, каждая была обжигающе яркой, похожей на крик без звука. Это были воспоминания, но как будто не её. Это были обрывки чего-то древнего, вшитого в душу, как шипы.
Вспышка.
Холод. Но это не Тьма, а что-то иное. Некий чистый, безжалостный холод созидания. Руки или что-то… что лепит из ничего. Боль рождения. И цель. Чёткая, как гравировка на кости:
Вспышка.
И тут же тепло. Первое. Противоречащее всему. Оно пришло не сверху, а сбоку. Взгляд. Глаза, в которых горело отражённое пламя, которое было ярким, живым, мятежным. Они встретились с её только что раскрывшимся сознанием. И в этом взгляде не было любопытства создателя. Там было… какое-то узнавание. Был голод души, увидевшей свою же часть, свою половину. И её новорождённая сущность, ещё не зная ни страха, ни имени, откликнулась. Без мысли. Чистым порывом. Тягой. Болью, которая слаще всякого покоя…
Вспышка.
Боль другого рода. Разрыв. Беззвучный крик. Падение в бездну, усыпанную осколками звёзд. Его образ, который удаляется, затягивается воронкой огня. И чувство потери, настолько всепоглощающее, что оно стало самой её основой…
Вспышка.
Теснота. Тяжесть. Кость, плоть, кровь. Удушающая клетка из мяса. Смертное тело. Первое? Нет. Одно из многих. Ощущение тюрьмы. Проклятие: рождаться, забывать, искать, умирать. Снова и снова. Вечный цикл тоски по тому огню в чужих глазах…
Сквозь этот калейдоскоп боли, как ровная, неумолимая нить, протянутый Голос. Не искажённый. Абсолютно ясный здесь, в её внутреннем хаосе. Низкий, спокойный, властный. Голос её Незримого Ведущего.
— Иди, говорил он, и вспышка сменяла вспышку. — Не бойся Тьмы. Ты — сама Тьма, что ищет огонь. Помни ощущение.
И она шла на зов.
— Чувствуй, — звучал голос, когда мелькал образ падающих звёзд. — Помни боль потери. Это твой компас.
Она снова шла, не понимая кто её зовёт.
— Смерть, это дверь, — снова шептал голос, когда давила тяжесть очередного смертного тела. — Ты проходишь через неё, чтобы стереть ложь и приблизиться к истине…
И она шла. Сквозь видения перерождений: то крестьянкой в поле, то принцессой в башне, то безымянной тенью на войне. Всегда с чувством неправильности, будто надела чужую кожу. Всегда шла с глухой тоской, не имеющей тени. И всегда — Голос, ведущий её сквозь сны каждой жизни, подталкивающий к краю, к риску, к яркой вспышке чувств, будто торопя встречу с чем-то или… кем-то…
Вспышка.
Тепло. Знакомое тепло. Жар. Плотский, захлёстывающий. Бал. Маски. Улыбки-лезвия. И… ОН. Демон в костюме, с глазами, полными терпкой печали и искусной лжи. Асмодей. Его прикосновение. Его слова, сладкие как нектар. Его поцелуй…
Вспышка.
Медленное сгорание. Но… что-то не так. Это было не то. Но это было так похоже на отблеск того, первого пламени, что её душа, изголодавшаяся за тысячелетия, рванулась к нему, как мотылёк. Последнее, самое яркое воспоминание перед тем, как мир рухнул в кровь, боль и звон цепей…
В бреду образ Асмодея накладывался на образ тех первых глаз, смешивался, подменял. Это был ложный свет, но такой желанный в её вечной тьме.
И снова Голос, уже почти раздражённый, властный:
— Нет. Не он. Он только Эхо. Тень желания. Иди глубже. Сквозь. Чувствуешь пустоту, которую он не может заполнить?..
Бред достиг пика. Она металась между пламенем первого взгляда, незнакомым, но родным; холодным Голосом проводника, знакомым до жути, но безликим; Жгучим прикосновением демона Похоти, близким, но почему-то чужим.
Они спорили в ней, рвали на части. Кто её создал? Кого она ищет? Кто ведёт? И самое главное, почему эта погоня за призрачным огнём чувствуется как возвращение домой, обретение целостности, которой она была лишена с самого первого мига существования?