Нэт Бояр – Смертный грех. Тьма и пепел (страница 5)
В финальной, сминающей всё вспышке, три образа слились в один мучительный символ: Огненный глаз в глубине вечной ночи. Он смотрел на неё. Ждал. И в его бездонной пучине была вся её боль, вся тоска, вся её невысказанная, неосознанная любовь, превращённая проклятием в вечный, неугасимый голод.
Бред отступил, оставив её со жгучим, странным чувством-знанием: её путь не случаен. Её боль это не наказание, а долгая, мучительная дорога домой. К тому, чей образ стёрся из памяти, но чьё отсутствие жжёт её душу сквозь все рождения и смерти.
Образ Ольги, промелькнувший в пучине, стал якорем. Всё остальное: пиршества, интриги, мимолётные страсти… всё померкло, отступило, как дешёвые декорации. Его сознание, будто натянутая струна, завибрировало, настраиваясь на одну частоту. Она.
Демон начал перебирать воспоминания, не как наблюдатель, а как следователь, выворачивающий карманы прошлого наизнанку. Последние мгновения перед падением… туманы, пропитаны болью и гневом. Нет. Надо дальше.
Бал. Тот самый. Когда всё началось или, как он теперь понимал, когда всё подошло к концу.
Воспоминание нахлынуло ярко, сочно, со всеми деталями: дымчатый воздух, пропитанный амбре греха и свечей, музыка оркестра игравшего на струнах души… И они, в центре. Он и Ольга в безумном диком танце. Её электрические молнии против его тьмы. Он помнил каждый изгиб её тела, каждый вздох, каждый вызов в её глазах.
Но теперь он прокручивал плёнку задом наперёд. Не для наслаждения. Для анализа.
Сцена отматывалась: от объятий к первому касанию, от взгляда через зал, к моменту их появления. Вот они идут сквозь толпу придворных демонов и грешных душ к трону Люцифера. Ритуал. Глупый, напыщенный ритуал представления новой «жемчужины» коллекции… И… стоп!
Асмодей заставил воспоминание замереть на одном кадре. За секунду до того, как Ольга опустилась в почтительном реверансе. Её взгляд скользнул на Люцифера, восседающего на троне из окаменевших желаний. И на его лице, всего на дохлою мгновения, прежде чем оно снова стало чёткой маской, мелькнуло что-то.
Демон Похоти снова и снова перематывал этот момент в сознании.
Эта мимика на лице Повелителя Ада… Она мгновенная. Меньше, чем мгновение. Потом он взял себя в руки. Маска Повелителя снова легла идеально. Но та секунда… она теперь горела в памяти Асмодея ярче всего остального.
Мысли двинули аналитический механизм.
Варианты догадок, острые и беспощадные, начали складываться в голове, как осколки разбитого зеркала, собирающиеся в новое, уродливое отражение:
И тогда, как удар молнии в кромешной тьме его заточения, озарила новая мысль, такая простая и такая чудовищная, что он внутренне ахнул от собственной слепоты.
Мысли понеслись вихрем, сметая всё на своём пути.
Память, уже неподконтрольная, рванулась вперёд, к концу. К мучительным кадрам, где его, поверженного, уже сковали в цепи. Он снова увидел Люцифера, который смотрел не на него, а на… Ольгу, которая стояла рядом, бледная, с лицом… нет не полным страха.
И взгляд Люцифера… Асмодей задохнулся от нового понимания.
Вдруг из горла вырвался чёткий яростный крик:
— Святые Серафимы! Что ты там увидел?!
Ум Асмодея работал с лихорадочной скоростью, но Тьма выдёргивала крупицы воспоминаний, и сложить весь пазл никак не получалось.
С огромным трудом он фиксировал куски мозаики, которые складывались в пугающую картину.
Он пытался вспомнить, что ещё в ней необычного.
И тут его осенило. Мысль была настолько чудовищной, что сознание пыталось отбросить её, как раскалённый уголь.
Но чем больше он сопротивлялся, тем очевиднее она становилась.
Фраза прорезала память, холодная и отточенная. Слова Люцифера, брошенные на балу… Он думал это игра. Но что, если это констатация факта?
Ответ пришёл сам, горький и ядовитый.
Осознание обрушилось на него всей тяжестью вечности, всей горечью беспомощности.
«Страдай и сдохни! Я держал в объятиях Смертный Грех, живой дышащий, плачущий, и даже не догадывался об этом!»
Ярость, бессильная и всепоглощающая, вспыхнула в демоне, затопив всё остальное. Не ярость на Люцифера. Даже не на неё. На себя. На свою слепоту. На свою глупость. Он, Повелитель Искушения, мастер видеть потаённые желания, проглядел величайшую тайну, которая сама пришла к нему в руки. И теперь… теперь она была у него. У Люцифера. И тот голод в глазах… он всё объяснял.
Асмодей замер в бездне, сжавшись в ледяной комок концентрированной ненависти и ярости. Теперь у него была не просто цель. У него была истина. Уродливая, опасная, невероятная. И это знание стало его новым оружием. Его новой жаждой. Он должен выбраться отсюда. Он должен добраться до неё. Не для того, чтобы спасти. Для того, чтобы забрать. Забрать то, что по праву должно было стать его. Он её нашёл. Живой артефакт. Ключ к силе, которая заставила голодать самого Владыку Ада.
Тьма вокруг него сгущалась, ощутив не просто голод пленника, а рождение новой, страшной решимости.
В хаосе вспышек возникла новая, отличная от всех. Она не была похожа на обжигающее рождение или на падение в бездну. Эта вспышка отличалась, она была тихо и тревожной.
Вспышка.
Пустошь. Выжженное, пепельное пространство, где время течёт в своём русле. И он. Асмодей. Его облик был стёрт, осталась лишь суть, притягательная, знакомая форма тоски. Он протягивал руку, и в его глазах была та самая искусная смесь боли и обещания, на которую её душа когда-то клюнула.
Она потянулась. Изголодавшаяся, уставшая от вечных поисков душа рванулась к этому островку псевдо-узнавания. Их губы встретились.
И на миг, на один ослепительны миг, её пронзило. Не жаром, а теплом, глубоким, утробным, будто изнанка того первого, пламенного взгляда. Это было похоже на воспоминание о доме, которого не было. Душу, вечно дрожавшую от внутреннего холода, будто укутали в старый забытый плед. Она почти обмякла, готовая раствориться в этом обмане. «Вот он… Нашла…»
Но миг лопнул.
Сквозь это обманчивое тепло, будто стальная игла сквозь ткань, просочился холод. Не внешний, а внутренний, идущий из самой глубины того, кого она целовала. Это холод небытия, пустоты, замаскированный под чувство. Холод расчёта, наблюдающего за реакцией подопытного. Его прикосновение было идеальной копией желанного, но в нём не было сути, той безумной, мятежной искры, что она видела в одном из воспоминаний.
И мысль, чёткая и леденящая, прорезала бред:
«Но… почему он такой… чужой?»
Это было не интеллектуальное заключение. Она это чувствовала каждой клеточкой тела. Как крик её исконной, затоптанной сущности.
Чужой, потому что его «любовь» была ровной, как поверхность озера. В ней не было бури того первого взгляда, не было всепоглощающего голода души.
Чужой, потому что в его тепле не было жизни. Оно было сымитированным, как свет лампы, а не рождённым изнутри, как пламя.
Чужой, потому что, целуя его, она не находила себя. В том древнем, пламенном взгляде было отражение её собственной, забытой мощи. А в Асмодее же она видела только свою нужду, свою тоску, свои слепые поиски. Он был зеркалом, показывающим только её рану, а не целителя или потерянную половину.