Нэт Бояр – Смертный грех. Тьма и пепел (страница 2)

Их пути разошлись. Но его слова, холодные и отточенные, как лезвие, продолжали свою работу, тихо направляя ход одной юной, отчаявшейся жизни к неотвратимому финалу. В воздухе остался налёт чего-то важного. Казалось, сегодня эта встреча решит чью-то судьбу…

Где-то между мирами.

Мужчина не пошёл по аллее к выходу. Он сделал несколько шагов вглубь парка, в сторону старого, полуразрушенного фонтана, заросшего бурьяном, и… просто перестал быть. Не исчез, пространство вокруг него сжалось, поменяло плотность, и парк остался позади.

Теперь Люцифер стоял в другом месте. На краю. Там, где пепельно-серы й туман вечности смешивался с рваными клочьями человеческих снов. Воздух был тихим и густым, лишённым запахов жизни. Здесь не было времени, только бесконечное тягучее «после». На его лице не было ни удовольствия, ни скуки. Была лишь холодная, отточенная до автоматизма эффективность. Он смотрел в туман, будто читал в нём невидимые строки.

«Ну вот и всё. Рыбка клюнула. Наживка из боли, предательства и мнимого выбора сработала безупречно. Как всегда».

Внутренний голос был полон лёгкого, почти научного презрения.

«Они такие предсказуемые. Весь этот шум, любовь, страдания, клятвы. Громоздкий, липкий театр. И финал у них всегда один из двух: влачить это ярмо десятилетиями, отравляя всех вокруг, или … оборвать нить. Они выбирают обрывать. Самый примитивный, самый безвкусный выход из положения. Разбитое сердце? Унижение? Вместо того чтобы раздавить обидчика, построив свою жизнь в тридцать раз лучше, или хладнокровно стереть его с лица своей жизни, что куда изящнее, они направят агрессию на себя. Самоуничтожение. Инстинкт, достойный насекомого, попавшего в смолу».

Он мысленно представил девушку: её розовые волосы, потухшие глаза, дрожащие руки. Не было ни капли сочувствия. Была лишь оценка материала.

«Грубая работа, но эффективная. Не потребовалось даже намёков. Достаточно было рассказать историю. Дать ей формулу: «твоя боль= её боль; её решение = окончание боли; его жизнь= вечное наказание». Примитивная арифметика для примитивного сознания. Они так жаждут справедливости, эти люди. И так слепы, что не видят: истинная месть, это жить и быть счастливым, сделав предателя ничтожной пылью в прошлом. Но нет, им нужен громкий жест. Театральный финал. И они его получат».

Люцифер ждал, не двигаясь. Его слух, простиравшийся далеко за пределы человеческого, улавливал тончайшие вибрации реальности. Он ждал определённого… звука. И он его услышал. Тихий, чистый, как звон хрустального колокола, который бьётся один раз и замолкает навсегда. Звук оборвавшейся жизни. Там, на крыше высотки. Что-то маленькое и яркое перестало падать и стало просто предметом.

«Совершенно. По расписанию. Жнец никогда не задерживается, когда его зовут по-настоящему. Он дисциплинирован. В этом его прелесть. И проклятие».

Обитель Жнеца Жизни. Пространство свободное от вторжения.

За гранью миров, в сердце леса, сплетённого из снов и последних вздохов, существовало место, отвергшее саму концепцию конца. Обитель Жнеца Жизни не была построена, она выросла, как кристаллизовавшаяся мысль о покое.

Пробиваясь сквозь густую листву, напоминавшую застывшее изумрудное пламя, виднелись её очертания. Время здесь текло на линейно, а по кругу, как опадающие и вновь расцветающие лепестки гигантского лотоса. Деревья с серебристой корой, испещрённой письменами вечности, стояли немыми стражами. Их листья переливались всеми цветами радуги, но не отражали свет, они излучали его изнутри, мягкое сияние, окрашивающее воздух в акварельные тона.

Сам дом был диковинным порождением этой магии. Его стены из живого, дышащего древесного материала слегка колыхались в такт тихому, пульсу места. Казалось, стоит прикоснуться к ним, и под пальцами забьётся тёплый ток соков жизни. Крыша была не похожа на кровлю, это был вечно раскрывающийся бутон цветка, чьи лепестки, полупрозрачные и перламутровые, собирали и преломляли свет далёких звёзд, создавая внутри ощущение тепла, идущего отовсюду.

Внутри царила гармония, столь полная, что становилась почти осязаемым звуком, низким, умиротворяющим гудением. Стены украшали витиеватые руны; они проступали из самой древесины, их не вырезали. Руны светились то тёплым янтарным светом, то холодным лунным отражением. Воздух был ароматным. Здесь смешались запахи влажной земли после первого дождя, хвои, цветущего миндаля и чего-то древнего, похожего на запах старых фолиантов и звёздной пыли.

В центре главной комнаты, гостиной или зала, стоял массивный стол, вырезанный из цельного корня. На нём лежали книги и артефакты, которые пульсировали тихой силой, их страницы иногда перелистывались невидимым ветром, а кристаллы излучали едва слышное пение.

Вокруг Обители раскинулся сад, где времена года танцевали бесконечный хоровод. Рядом с розой, полной алого августа, мог цвести хрупкий подснежник декабря, а ветка яблони склонялась под тяжестью плодов, сияющих как полированный рубин. Бабочки с крыльями из витражного стекла порхали в воздухе, а щебет птиц был сложной импровизацией, успокаивающей душу.

И в этот совершенный мир, как тёмное пятно на чистом холсте, внесли нарушение.

Жнец Жизни появился беззвучно, его форма сегодня была подобна сгустившемуся вечернему сумраку, пронизанному серебряными нитями лунного света. В его руках, больше похожих на тени, он нёс хрупкое тело, Ольгу. Сама Обитель, казалось, встрепенулась: свет рун померк, цветы на мгновение свернули лепестки. Он пересёк сад, и под его ногами трава не гнулась, а замирала, будто в почтении и ужасе.

Войдя внутрь, он осторожно, с несвойственной его природе бережностью, положил девушку на просторную постель у дальней стены. Ложе было устроено в мягком дупле живого дерева, а матрас из мха и лепестков издавал лёгкий целебный аромат. Только несколько свечей в причудливых подсвечниках из ветвей освещали её бледное лицо, отбрасывая на стены трепетные тени, в которых руны будто оживали и начинали медленно двигаться.

Жнец отступил, и в дверном проёме, затканном струящимся светом, появилась Морава. Её появление было подобно появлению звезды в ночи. Белые, почти пепельные волосы струились водопадом, отливая серебром в свечах. Карие глаза, обычно тёплые и полные любопытства, теперь были расширены от тревоги. Её юбка, усеянная звёздами и спиралями галактик, казалось, таила в себе глубину космоса, а небесно-голубая блуза мягко колыхалась, хотя ветра в комнате не было. Яркий пояс с рунами светился приглушённо, реагируя на присутствие чужой, угасающей жизни, чуть пылая красными отблесками тревожного значения, которое бывало лишь в присутствии демонической крови.

— Смертная? — её голос, обычно мелодичный, был резок от изумления. Целительница скользнула по комнате, будто не касаясь пола, и опустилась на колени у ложа. — Зачем?.. Что с ней?

Она не ждала ответа. Её тонкие, изящные пальцы уже парили над телом Ольги, не касаясь его. Морава закрыла глаза, и по её лицу пробежала судорога боли, чужой боли, которую она ощущала как свою.

— Я чувствую её… Всю. Разбитость. Предательство. Падение… — прошептала женщина, её слова повисли в воздухе, обрастая материальностью. Она начала тихо напевать древнее заклинание, доставшееся её от матери-дриады. Звучало оно как шёпот листьев, журчание ручья и треск костра. Свет в комнате потеплел, руны на стенах засветились ровным золотым сиянием, направляя потоки энергии к постели.

Жнец стоял в стороне, его те неподобная фигура была неподвижна, но в самой этой неподвижности читалось огромное напряжение. Его уважение к дару супруги было безгранично, но сейчас оно смешивалось с ужасом.

Ольга слабо застонала, её веки дрогнули, но не открылись.

— Это она… — голос Жнеца прозвучал непривычно тихо, нарушая магическую тишину. В его руке материализовался Клинок Скрижали Озарения. Оружие в его обители обрело форму — узкий световой клинок, от которого исходило свечение холодной, безжалостной истины, похожее на первый луч зари, рассекающий кромешную тьму и не сулящий тепла. — Она и есть «Смертный Грех». Тот, что в поисках уже тысячи лет.

Свечи затрепетали. Морава вздрогнула и открыла глаза. Воздух сгустился, наполнившись тяжестью откровения.

— Ничего себе… — выдохнула она, глядя то на клинок, то на Ольгу. Её внутреннее чутьё, дар целителя, прощупывало не только раны, но и саму суть. — Она смертная, но в ней… теплится что-то иное. Сила, которая держит её здесь, на краю… Кровь…

— Демон, — безжалостно пояснил Жнец. — Кровь Люцифера. Без неё она бы уже была пылью в моих архивах. Именно она даёт ей хрупкий шанс.

Морава замерла, её взгляд стал пронзительным.

— Асмодей… — произнесла она, и в её голосе прозвучало изумление. — Он смог… Он отдал часть своей сущности взамен её жизни? Неужели в нём ещё есть искра архангела?

Она сознательно умолчала о втором падшем, о тени, которая незримо витала над этой трагедией. О Люцифере. Она знала: его мотивы никогда не были чистыми, а его планы простирались на тысячелетия.

— Я вылечу её, — заявила Морава, и её голос приобрёл стальную уверенность. Она положила руку на лоб Ольги, и на этот раз её собственный пояс вспыхнул ярче, черпая силу не только из Обители, но и из звёздных узоров на её юбке. — Сила демона в ней велика. А тёмная кровь… она её возрождает. Я смогу. Она выкарабкается.