Нэнси Холдер – Багровый пик (страница 14)

Алан заколебался, когда дознаватель открыл дверь морга. Эдит повернулась, чтобы идти за ним.

– Подожди, – приказал Алан. – Не смотри.

У Эдит так перехватило горло, что она с трудом смогла произнести:

– Мне сказали, что я должна.

– Нет. Прошу вас, – Алан обращался к дознавателю. – Я готов подтвердить его личность. Не требуйте, чтобы она смотрела на это. Я его врач. – Он повернулся за поддержкой к адвокату. – Фергюсон, вы же знаете.

Это было неправдой. Хотя, может, он когда-то выписывал отцу очки. Алан просто пытается защитить ее.

Если только папа был болен и никому об этом не говорил… и это-то и произошло… какой-то приступ….

Новое объяснение того, почему им всем необходимо быть здесь, еще сильнее сжало ее сердце. Эдит испугалась, что сейчас потеряет сознание.

Нет. Это не он. Пожалуйста. Если только это не он, то я готова на все. Я откажусь от всего на свете. Даже от Томаса….

Но ее сердце застонало от перспективы потерять мужчину, который сейчас стоял рядом с ней. Чья рука поддерживала и обнимала ее, когда она покачнулась вперед.

Мистер Фергюсон сжал челюсти и едва заметно покачал головой.

– Да, мистер Макмайкл, я его адвокат. Мне очень жаль, но это не просто формальность. Боюсь, что это обязательная процедура.

Боюсь – это слово эхом отдалось у нее в голове. Она очень, очень боялась.

Томас здесь, и он ее любит.

Алан тоже здесь – он ее самый дорогой и старый друг.

Но со страхом ей все равно приходилось бороться в одиночку. Эдит не хватало воздуха, чтобы ощущать себя живой.

Я боюсь.

В сопровождении мужчин она прошла по плиточному полу, который был скользким, заплеванным и грязным. В помещении воняло кровью. И в нем было полно мух. Настоящая скотобойня. Картер Кушинг никак не мог лежать под этой мятой, заляпанной материей, на этом металлическом столе.

И тем не менее это был его профиль.

Время полностью остановилось. Этот момент должен длиться вечно. И она должна остаться в нем до конца дней своих, потому что здесь и сейчас ее отец все еще мог оказаться живым. Здесь они были вместе, и с ними был Томас. В этом коротком ударе сердца, едва слышном вздохе, в застывшем солнечном луче. В этот момент мир Эдит все еще находился в равновесии, ожидая, когда маятник начнет движение в другую сторону. Он балансировал на кончике иглы. И она должна навечно в нем остаться.

А потом служитель морга взялся за простыню и тоже замер, как будто хотел, чтобы земля перестала вращаться. Он еще мог пощадить ее. А потом он поднял простыню.

И все остановилось, абсолютно все: сердце, мысли, дыхание. Эдит только смотрела, а рука Томаса сжимала ее все крепче и крепче….

Он не был похож на ее отца.

Он не был похож на человека.

Лицо – разбито. Кости – переломаны. Все покрыто свернувшейся кровью. Его черты были так изуродованы, что это было выше ее понимания. Ошибка. Ошибка. Это не ее отец.

Это он.

Всемилостивый Боже, это он.

Эдит не помнила, подала ли она какой-нибудь знак, что это ее отец. Но напряжение в комнате сгустилось. Девушка почувствовала, как ужасный груз вдавливает ее в землю, как будто она сейчас погрузится в пол. Мужчины вокруг стали еще мрачнее, и кто-то прочистил горло, как будто подавая сигнал, что пора переходить к следующему этапу этого дьявольского ритуала. Это благодаря Томасу она может стоять? Эдит этого не знала. Свеча, которую они держали в тот вечер, когда танцевали вальс… ночные свечи погасли. Томас… Боже мой, Томас, этого не может быть.

Что она загадала тогда, когда задула свечу на танцполе? Разве она не загадала, что ее отец будет жить долго?

– Как это произошло? – голос Алана был хриплым.

– Несчастный случай, – ответил мистер Фергюсон. – Пол оказался мокрым.

Брови Алана приподнялись, пока он осматривал тело…. тело ее отца… папы.

– Вы позволите, сэр? – обратился Алан к дознавателю. – Помогите мне повернуть его.

Эдит молча наблюдала, как Алан изучает бедную разбитую голову. Голову, которая не могла быть головой ее отца; потом, с помощью еще одного мужчины, он стал поворачивать погибшего на бок, и Эдит увидела крем для бритья у отца на щеке. Крем для бритья. Несчастный случай. Пол, такой же мокрый, как этот. Скользкий. Фаянсовая раковина.

Простыня стала сползать, обнажая….

– Остановитесь. Остановитесь немедленно! – закричала девушка, бросаясь вперед. – Прошу вас, не обращайтесь с ним так.

– Прости. Я просто пытался… – Алан отступил на шаг.

Эдит боролась со слезами, когда рядом с ней оказался Томас, пытающийся ее успокоить. Сам он был очень далек от спокойствия. Его лицо было абсолютно белым, он был в таком же ужасе, как и она. Но сейчас ей надо действовать. Она должна защитить своего обожаемого отца от нескромных взглядов и прикосновений. Кухарка и де Витт сплетничали о ее матери:

Черная, как обуглившаяся баранья котлета. Мне этот ужас будет теперь сниться долгие годы. Можешь мне поверить. А запах! Мне недостаточно платят, чтобы я прибирала ее. Вот я и сказала, что пусть этим занимается ее горничная, а та взбрыкнула и уволилась. Так что все осталось на мне. Хозяин говорит, что маленькой хозяйке не стоит этого видеть, и я с ним полностью согласна. Если она взглянет на это хоть мельком, то закончит свою жизнь в психушке, это так же точно, как то, что я из Дублина. Ты все зеркала закрыл, де Витт? Здесь осторожность совсем не помешает. Уж будь уверен. Эти мертвяки – они ненавидят могилы. А когда еще остается такая милая маленькая девочка, как наша Эдит… Уж конечно, ни за что не уйдешь.

– Это мой отец, – твердо произнесла Эдит. Она признала его. Присвоила. Как в тумане, она прошла вперед и остановилась возле него, как и положено дочери.

– Через неделю ему исполнится шестьдесят, и он… он очень боялся выглядеть на этот возраст, понимаете? Именно поэтому он… всегда так хорошо одевался и любил долгие прогулки в моей компании. – Эдит погладила и поцеловала его руку. – Рука холодная. Почему здесь так холодно?

Они с сочувствием смотрели на нее. А потом, когда до нее наконец дошел весь ужас случившегося – что он действительно умер, – Эдит потеряла сознание.

Глава девятая

Четыре дня спустя

И опять кладбище. Как будто и не было этих четырнадцати лет, и Алан вновь наблюдал за своей дорогой подругой в трауре. Казалось, что только вчера они все собрались на похороны матери Эдит, чья смерть была так ужасна. И вот теперь ее отец. Алан был не согласен с диагнозом смерти, высказанным патологоанатомом: слишком многочисленны были травмы и под слишком неправильным углом для упавшего они были нанесены.

Но об этом можно подумать позже. Сейчас он должен быть рядом с Эдит. Ее не надо было заставлять смотреть на труп. Пропади он пропадом, этот Фергюсон с его обязательствами. Есть вещи, которые, раз увидев, уже не сможешь выбросить из памяти. Это так же, как его первая операция на человеческом глазе, забранном у трупа женщины-попрошайки. Все происходило в анатомическом театре в Лондоне. Только благодаря уверенности, что это упражнение поможет ему в будущем спасти зрение других людей, смог он выдержать это, не покинув своего места, хотя коллега, стоявший рядом с ним, извинился и выбежал на улицу, зажав рот.

Он помнил, как Эдит искала у него утешения, когда ей было всего десять, а ему одиннадцать. Даже будучи зеленым юнцом, он знал, что у нее на сердце, и видел слезы, которые она старалась сдержать.

Что там Конан-Дойл говорил во время своей лекции о спиритизме? «Из всех призраков самыми страшными являются призраки людей, которых мы любили». Алан любил Эдит Кушинг всю свою жизнь.

Но сегодня она даже не смотрела на него. Прошлый раз он был слишком молод, чтобы думать о женитьбе на ней, а сегодня он, вместе с ее отцом, хоронил и свои надежды как мужчины. На ее пальце блестело большое красное кольцо, которое украшало палец леди Шарп в ту ночь, когда Эдит танцевала вальс с сэром Томасом. Скорее всего, это семейная реликвия: для Эдит – новое приобретение, которое в этот серенький день не отбрасывало никаких лучей. Алан знал, что это означает, – то, что Эдит помолвлена и выйдет замуж за сэра Томаса Шарпа.

Шарп, чье бледное английское лицо, казалось, полностью растворилось в накрапывающем дожде, держал зонт над своей будущей супругой. В память о человеке, который мог стать его тестем, англичанин был в глубоком трауре, так же как и Эдит, которая с ног до головы была в черном. Алан помнил ее детский рассказ о том, как она увидела женщину в черном в своей детской и как Юнис высмеяла ее, обозвала сумасшедшей. Сейчас Эдит сама была женщиной в черном, и Алан знал, что на всю жизнь запомнит ее такой – прильнувшей к груди сэра Томаса, ошеломленной и равнодушной ко всему.

Сэр Томас обнимал ее за плечи, что было бы нарушением этикета, если бы они не были помолвлены. Все произошло слишком быстро, при обстоятельствах слишком ужасных, чтобы их можно было в полной мере осознать. Когда Алан смотрел на то, как сэр Томас держит Эдит, ему казалось, что мужчина этим жестом хочет покрепче привязать ее к себе, а не облегчить ее страдания. Хотя Алан и не исключал, что это в нем говорит ревность.

Эдит выглядела пойманной в ловушку, а не защищенной.

А потом сэр Томас заметил взгляд врача и твердо посмотрел на него в ответ. Это походило на немую дуэль. Эдит ничего не заметила. Алан знал, что проиграл, поэтому он поднес руку к шляпе, как сделал бы на его месте любой, отдавая салют родственнику погибшего. Держа в одной руке зонт, а второй обнимая невесту, сэр Томас не смог повторить его жест и просто наклонил голову.