Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 49)

— Прошу прощения? — Хоснер улыбнулся, но ответной улыбки со стороны Добкина не последовало.

Ногтем большого пальца Добкин соскреб грязь с неестественно большого фаллоса статуэтки.

— Злой дух ветра. Он приносит болезни и смерть.

С минуту Хоснер наблюдал за Добкиным, рассматривающим статуэтку.

— А она… ценная?

Добкин оторвал взгляд от идола.

— Нет, не особо. Это терракота. Этот экземпляр вполне обычный, но, правда, в хорошем состоянии. Кто его нашел?

— Бекер. Он роет могилу для Гесса.

— Нужное дело. — Добкин взял на палец немного слюны и протер лицо Пазузу. — Вообще-то я и не ожидал найти здесь что-либо стоящее. Здесь же находились укрепления и сторожевые башни крепости, на их верхушки нанесло всего по несколько метров земли и пыли. Трудно найти что-нибудь на такой небольшой глубине. — Он посмотрел на Хоснера. — Спасибо.

— Благодари раввина. Он с трудом поборол в себе неразумное желание разбить эту штуковину.

Добкин кивнул.

— Интересно, действительно ли оно было неразумным.

Остаток второй половины дня прошел в изнурительной работе. Траншеи стали длиннее и глубже, они змейками извивались навстречу друг другу и в некоторых местах соединялись.

Перед наступлением сумерек Хоснер дал людям отдохнуть и привести себя в порядок. Мужчинам было приказано побриться. Он ожидал возражений на этот счет, но их не последовало. Воду, которую использовали для бритья, затем смешали с пылью, и получился грязевой раствор для маскировки лица.

Надо было что-то делать и с баллоном сжатого азота. Он возвышался на коричневой земле, словно монолит — черный и безмолвный. Хоснер объявил награду в пол-литра воды тому, кто придумает, как его использовать.

Ветер усилился, стал горячее, пыль начала покрывать все и всех. Людям, страдавшим респираторными заболеваниями, было тяжело дышать.

Солнце зашло в шесть часов шестнадцать минут. Перемирие закончилось, и теперь судьба защитников холма снова находилась в их собственных руках. Хоснер наблюдал, как ярко-красный диск солнца опускался в заболоченную равнину, простиравшуюся к западу. Над головой, где ночь встречалась с днем, в темноте засверкали первые звезды. На востоке небо было уже черным, как бархат. По древнееврейским понятиям об измерении времени день почти закончился. Закончилась священная суббота.

Хоснер отправился к западному склону, где было поменьше народу, отыскал небольшую яму и улегся в нее. Он устремил взгляд в меняющее окраску небо. Воздух над пустыней быстро остывал, ветер перешел в легкий бриз. Хоснер, не мигая, разглядывал чарующую темноту усыпанного звездами неба. Таких ярких и близких звезд он не помнил с детства.

Хоснер с удовольствием вытянулся в теплой густой пыли. Темная половина неба медленно двигалась на запад. Невероятно красивое зрелище. Неудивительно, что обитатели пустынь во всем мире более фанатично, чем остальные люди, относятся к своим богам. Ведь до этих богов можно почти дотронуться, видеть их в потрясающей взаимосвязи земных и небесных явлений.

Вдали, на равнине, завыла стая шакалов. Их завывание приближалось очень быстро, и Хоснер догадался, что они бегут к Евфрату. Наверное, преследуют какую-нибудь несчастную маленькую жертву, решившую пробраться к реке под покровом темноты. Шакалы снова завыли, протяжно и злобно, потом раздались дикие вопли и звуки борьбы, а затем наступила тишина.

Сумерки продлились всего несколько минут после захода солнца, а потом наступила темнота, которую пилоты и военные называют окончанием вечерних навигационных сумерек.

Луна не появится еще несколько часов. Нападет ли Риш в темноте, как шакалы, или все же дождется восхода луны? Брин не заметил выдвижения ашбалов от ворот Иштар к рубежу атаки. У подножия холма расположилась только редкая цепь часовых. Но это ничего не значило. Если Риш собирается атаковать под покровом темноты, то и выдвигать своих людей на рубеж атаки будет в темноте. Любой командир так бы поступил. Значит, у обороняющихся было еще около получаса до начала возможной атаки. Достаточно времени, чтобы похоронить Моисея Гесса.

Она опустилась на колени рядом с Хоснером, лежавшим в неглубокой яме.

— Ну и местечко же ты нашел, вылезай отсюда.

— Здесь уютно, как в колыбели. — Хоснер не заметил ее приближения. Как же, черт побери, она отыскала его, откуда узнала, что он здесь? Должно быть, находилась где-то поблизости, когда еще было светло.

— Совсем не похоже. Здесь грязно и страшно. Вставай. Начинаются похороны.

— Так иди на них.

— Я боюсь. Вокруг совсем темно. Проводи меня.

— Никогда не хожу на похороны по воскресеньям. У нас есть еще пятнадцать минут. Давай лучше займемся любовью.

— Не могу.

— Из-за Ласкова?

— Да. И из-за моего мужа. Мне не нужны новые сложности.

— У меня много недостатков, Мириам, но сложностей я не создаю. — Хоснер мог слышать ее дыхание. Она была очень близко, может быть, меньше чем в метре от него. Он мог дотронуться…

— Неправда. За Тедди я смогу оправдаться. А вот за тебя — нет… ни перед кем. И уж тем более перед собой.

Хоснер рассмеялся, засмеялась и Мириам, одновременно всхлипывая. У нее перехватило дыхание.

— Иаков, ну почему я? Что ты нашел во мне? — Она помолчала. — И что я нашла в тебе? Ведь я все в тебе ненавижу. Почему такое случается с людьми? Если я ненавижу тебя, то зачем я здесь?

Хоснер протянул руку и нащупал запястье Мириам.

— Так почему же ты пришла ко мне? — Мириам попыталась вырвать руку, но Хоснер не позволил. — Если ты идешь к дикому зверю, то должна знать, что будешь делать, когда окажешься в его логове. Особенно если надумаешь вернуться назад, но обнаружишь, что он стоит у входа в логово и не выпускает тебя. Если он может говорить, то обязательно спросит тебя, о чем ты думала, направляясь к нему. И на этот случай у тебя должен быть приготовлен разумный ответ.

Мириам молчала, но Хоснер слышал, как ее дыхание становится более учащенным. По ее телу пробежало какое-то животное возбуждение, и Хоснер почувствовал это. Ритм ее дыхания изменился. Хоснер мог поклясться, что ощущает какой-то запах, подсказывающий ему, что она готова. В темноте, без всяких видимых признаков, он понял, что ее сопротивление сломлено, и удивился тому, как обострилось восприятие всех его органов чувств. Хоснер слегка потянул Мириам за запястье, и она, не сопротивляясь, скатилась в его пыльную яму.

Пока Мириам лежала на нем, Хоснер помог ей раздеться, потом они легли на бок лицом друг к другу, и он разделся сам. Кожа Мириам была гладкой и прохладной, точно такой, какой Хоснер и представлял ее себе. Он прижался к ней губами и почувствовал, что она отвечает на его поцелуй. Мириам легла спиной на скомканную одежду и раздвинула ноги. Хоснер опустился между ее ног, почувствовав, как ее упругие ляжки обхватили и сжали его тело. Он вошел в нее и замер. Ему хотелось видеть выражение ее лица, и ему было очень жаль, что из-за темноты он не может его разглядеть. Хоснер сказал об этом Мириам. Она ответила, что улыбается. Тогда он спросил, улыбаются ли ее глаза, и Мириам сказала, что, наверное, улыбаются.

Тело Хоснера медленно задвигалось. Мириам моментально отреагировала на это. Он почувствовал, как затвердели ее соски, жаркое дыхание обожгло грудь и шею.

Хоснер просунул руки под ягодицы Мириам и приподнял ее. Когда он проник в нее еще глубже, она тихонько вскрикнула. Ночь была невероятно темной, но звезды уже засияли ярче, и он наконец-то увидел ее глаза — черные, как само небо, в которых точками отражались звезды.

Мириам начала порывисто двигаться, ее ягодицы энергично врезались в теплую пыль. Хоснер слышал свой голос, шептавший такие слова, которые он мог произнести только в полной темноте. И Мириам отвечала ему, тоже защищенная темнотой, словно ребенок, который закрывает лицо руками, рассказывая свои самые сокровенные секреты. Голос ее сделался более громким, губы стали жадно ловить воздух, по телу пробежал легкий трепет, и она забилась в безудержном оргазме. Тело Хоснера на секунду напряглось и задергалось в конвульсиях.

Они тихо лежали и гладили друг друга, ветер остужал их вспотевшие тела.

Хоснер повернулся на бок и провел рукой по груди Мириам, чувствуя, как она вздымается и опускается. В Тель-Авиве это было бы прекрасно. А здесь нет. Но произойти это могло только здесь. Если отбросить стратегические и тактические соображения, то Хоснер был уверен, что любит ее, или, во всяком случае, полюбит очень скоро. Ему захотелось спросить ее о Ласкове и о муже, но эти вопросы следовало оставить на будущее. Сейчас они были неуместны. Хоснер пытался придумать какую-нибудь фразу, которую ей приятно было бы услышать, но на ум так ничего и не пришло. Тогда он спросил:

— Что ты хочешь от меня услышать? Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — ответила Мириам и прижала его руку к своей груди.

Звезд на небе стало больше, теперь они светили ярче. Воды Евфрата отражали их холодный свет, и на фоне широкой реки Хоснер мог видеть около двадцати темных силуэтов, окруживших могилу. Он подошел ближе, но остался стоять позади. Мириам несколько секунд постояла рядом с ним, потом протиснулась сквозь толпу.

Тело Моисея Гесса осторожно опустили в могилу. Раввин громко прочел заупокойную молитву; его звучный голос разносился по склону.