Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 48)

— Ну, что скажешь? — спросил раввин.

Хоснер посмотрел на него и заговорил медленно и тихо:

— Вавилонский плен… концлагеря… погромы… Вы считаете, что еще живые люди совершают преступления против… я имею в виду, когда сопротивление становится невозможным… физически невозможным… человек просто… просто решает покончить со всем, черт побери. Чтобы не подвергаться унижению, насилию, пыткам. Человек расстается с жизнью, прежде чем они…

— Только Бог решает, кому умирать, а кому нет! Но не человек. Не Иаков Хоснер. Я этого не допущу! Мы не имеем морального права лишать себя жизни.

Хоснер снова вспомнил Авидара. Потом подумал о Мириам Бернштейн. Между двумя этими крайними философиями должен был быть компромисс.

— В самом конце, когда спасти ситуацию будет уже невозможно, те, кто пожелает сдаться, найдут способ сделать это. Те, кто решат сражаться до конца, будут сражаться. Ну а те, кто пожелают покончить жизнь самоубийством, исполнят свое желание. У вас есть еще что-нибудь ко мне, рабби?

Раввин Левин посмотрел на Хоснера взглядом, в котором смешались боль и отвращение.

— Соломоново решение. Но кое-что в этом решении не устроит и тебя. Если бы те две женщины согласились на блеф Соломона и позволили разрубить ребенка на две части, то царь Соломон оказался бы в положении убийцы, а не справедливого судьи. Вот и ты окажешься в положении убийцы. Твой компромисс для меня неприемлем. — Раввин замахал руками, голос его зазвучал громче. — Я настаиваю на том, чтобы ты сейчас же разрешил сдаться тем, кто хочет это сделать, и чтобы запретил самоубийства и даже какие бы то ни было разговоры об этом!

Хоснер заметил в руке раввина какой-то предмет, однако не мог как следует разглядеть его. Раввин продолжал кричать, но Хоснер остановил его, положив руку на плечо Левина и тихо сказав:

— Я не знаю. — Он опустил голову. — Я просто не знаю, рабби. Я устал от всего этого. Похоже, у меня уже нет желания выполнять роль командира. Я…

Раввин Левин тихонько взял Хоснера за руку.

— Извини, давай пока оставим этот разговор. Ты выглядишь очень усталым. Послушай, даю тебе слово, что не буду торопить тебя с принятием решения, пока ты не отдохнешь… пока не будешь чувствовать себя лучше.

— Хорошо. — Хоснер тут же пришел в себя. — Но и позже мне не хотелось бы возвращаться к этому разговору. — Он посмотрел на предмет в руке раввина. — Что это?

Левин понял, что столкнулся с сильным противником. Он одновременно и злился на Хоснера, и восхищался им.

— Что? — Раввин посмотрел на свою руку. — Ах, это просто мерзость. Я с большим отвращением взял ее в руки. Какой-то идол. Бекер нашел его, когда рыл могилу.

Хоснер вгляделся повнимательнее. Это была статуэтка крылатого демона, сделанная, похоже, из терракоты, хотя на секунду у Хоснера мелькнула дикая мысль, что это что-то вроде мумии. У демона было тело изможденного мужчины с преувеличенно большим фаллосом и самым отвратительным лицом, какое только приходилось встречать Хоснеру в произведениях искусства.

— Думаю, эта находка очень обрадует старину Добкина. Он надоел всем своими просьбами просеивать землю при строительстве укреплений. Позвольте мне забрать это.

Раввин повернул в руке статуэтку и вгляделся в ее лицо.

— Он действительно уродлив до безобразия, чтобы находиться в солнечном Божьем мире. Он принадлежит к другому времени и должен оставаться во мраке. — Раввин с такой силой сжал в руке статуэтку, что у него побелели костяшки пальцев.

Ошеломленного Хоснера словно парализовало. Порыв обжигающего ветра закружил пыль вокруг него, заслонив на секунду все перед глазами. Он закричал сквозь ветер и пыль:

— Не будьте глупцом. В двадцатом веке мы так не поступаем. Отдайте его мне!

Левин улыбнулся и ослабил хватку. Порыв ветра прошел, и коричневое облако пыли осело на землю. Он протянул статуэтку Хоснеру.

— Забери. Это бессмысленно. Господь посмеялся бы над моим суеверием, если бы я разбил ее. Отдай ее генералу Добкину.

Хоснер взял статуэтку.

— Благодарю. — Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Хоснер повернулся и ушел.

Глядя вниз, Хоснер прошелся вдоль крутого склона, спускавшегося к Евфрату. До реки было около ста метров. Интересно, как Добкин рассчитывал незамеченным добраться до реки?

У подножия склона вдоль берега росли редкие запыленные кусты, напоминавшие по виду клещевину. Были там и заросли тростника, но Хоснер понимал, что в них наверняка дежурят ашбалы.

Воды Евфрата казались прохладными и манящими. Направляясь на юг вдоль периметра, Хоснер облизнул пересохшие губы. Когда он проходил мимо позиций, мужчины и женщины бросали свою работу и смотрели на него. Хоснер пошел быстрее.

Он остановился возле позиции Макклура и Ричардсона, отметив про себя, что окоп они отрыли довольно просторный, глубиной по грудь, обнеся его земляным бруствером. А перед бруствером из обивки самолетных сидений и распрямленных пружин соорудили солнцезащитный козырек. Козырек раскачивался под порывами ветра и, казалось, мог рухнуть.

— Ваша позиция выглядит, как форт Аламо[11], — заметил Хоснер.

Макклур разломал пополам спичку и расщепил конец у одной из половинок.

— А это и есть форт Аламо.

Оба американца с головы до ног были покрыты грязью и потом. Голубой мундир Ричардсона лежал в вырытой в стене окопа нише, он был аккуратно сложен и завернут в женские брюки. Хоснер понял, что, заботясь о своей форме, Ричардсон думает о будущем, и это не разозлило его, а лишь прибавило уважения к американцу. Он перешел к официальному разговору.

— Как вы уже, наверное, слышали, нам выдвинули условия сдачи. Мы принять этих условий не можем, но вы — можете. И причем без всяких угрызений совести и риска. Риш продержит вас ровно столько, сколько ему нужно будет скрывать от мира наше местонахождение. И, что бы здесь ни произошло, вас освободят. Я совершенно уверен, что он именно так и поступит. Арабы не хотят иметь никаких неприятностей с вашим правительством. Так что прошу вас, уходите. Это будет лучше для всех нас.

Макклур уселся на край окопа, скрестив перед собой длинные ноги.

— Я чувствую себя здесь важной фигурой. Я имею в виду то, что я единственный защитник западного склона, у которого есть оружие. Я тут тоже потрудился прошлой ночью и, думаю, даже смог удержать арабов от штурма нашего склона. А кроме того, я столько труда вложил в приведение в божеский вид этой позиции! Так что я, пожалуй, останусь.

Хоснер покачал головой.

— Вы оба тут мне не нужны. Только лишние заботы.

Некоторое время Макклур разглядывал свои ботинки, потом заговорил:

— Что ж, если хотите знать правду, то я и сам не хочу здесь оставаться. Но и не хочу рисковать, связываясь с Ришем. Если сегодня ночью вы начнете выколачивать из него дерьмо, он моментально забудет о нашем нейтралитете и примется вырывать нам кишки, пытаясь получить информацию о слабых местах обороны. Подумайте об этом.

Хоснер задумался и посмотрел на Ричардсона.

— А вы, полковник? — Он видел, что Ричардсон выглядит несчастным. Между американцами явно что-то происходило.

Ричардсон откашлялся.

— Я остаюсь. Но, черт побери, мне кажется, вам следует до наступления темноты еще раз попытаться вступить с ними в переговоры.

— Учту ваш совет, полковник. И все же, если вы измените свое решение… то тогда уже мне придется подумать о том, что сказал мистер Макклур.

— Вот и подумайте, — буркнул Макклур. — И пришлите сюда несколько бутылок с зажигательной смесью. Ночью я смогу закинуть одну из них вон в те кусты и заросли тростника, чтобы осветить весь берег реки.

— Хорошая идея, — сказал Хоснер. — Кстати, в интервале между заходом солнца и восходом луны генерал Добкин покинет периметр. Будет спускаться отсюда, с вашей позиции. Попытайтесь установить расположение и численность часовых внизу. И окажите ему посильную помощь.

Макклур не стал задавать никаких вопросов. Он просто согласно кивнул.

Добкин стоял возле большого, доходившего ему до груди, черного шарообразного баллона.

Хоснер, возвращавшийся с позиции Макклура и Ричардсона, заметил генерала, разглядывавшего баллон, и подошел к нему.

— Откуда, черт побери, взялась эта штука?

Добкин поднял взгляд на Хоснера.

— При взрыве хвостовой части его отшвырнуло, он лежал вон там, возле южного склона, закатился в яму. Его нашел Лейбер, когда разыскивал припасы. А я его приволок сюда.

— Очень хорошо. А что это за чертовщина?

Добкин похлопал ладонью по поверхности баллона.

— Кан говорит, что это баллон со сжатым азотом.

Хоснер кивнул. Баллон предназначался для дублирования гидравлической системы в аварийных ситуациях.

— Он нам может пригодиться?

— Думаю, да. Это же сила, энергия, ожидающая выхода.

— Он полный?

— Кан говорит, что да. Большая сила, если сумеем ею правильно распорядиться. У него есть клапан, видишь?

Хоснер постучал по баллону костяшками пальцев.

— Передай людям, что мне требуются идеи по поводу его использования. Это, кстати, поможет занять делом наших сверхактивистов. А то в пустую голову приходят мысли… о дьяволе. Да, вспомнил… — Хоснер показал Добкину статуэтку. — Что это?

Добкин осторожно взял статуэтку и зажал ее в ладонях, сложив их лодочкой. Долгое время он вглядывался в лицо демона, потом сказал:

— Это Пазузу.