Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 110)
– Ничего страшного, милый, – искренне отозвался он, – у тебя пока не хватает опыта в таких… – Эйтингон покрутил рукой, – стычках, но ты его скоро обретешь… – он отложил фотографию Коркача, сидевшего под надежной охраной в подвалах гауптвахты военного городка:
– Подонок мне все расскажет, – удовлетворенно подумал Эйтингон, – судя по всему, они с 880 спелись, пока его светлость притворялся слесарем… – по досье Коркач был местным уроженцем:
– У него могут иметься знакомцы в степи, – Наум Исаакович сделал пометку в черной книжечке, – Дон, как известно, впадает в Азовское море. Надо перетрясти рыбаков, связаться с пограничниками, предупредить коллег в Крыму и на Северном Кавказе. Коркач признается, куда делся 880 и остальные его сообщники… – взрыв электровоза на слободской станции тоже, разумеется, был делом рук бунтовщиков:
– Они заранее подготавливали пути отступления, – хмыкнул Наум Исаакович, – но 880 от нас далеко не уйдет… – он заставил Сашу поесть немного клубники:
– Тошнит, – пожаловался мальчик, – мне сказали, что после сотрясения мозга всегда так… – Эйтингон кивнул:
– И после него и после контузии. Но ты отлежишься и вернешься в Москву с боевым ранением. Невеста… – завидев откровенную ненависть в глазах Саши, он оборвал себя. Наум Исаакович понял, что сейчас не время упоминать о леди Августе Кроу:
– Хоть бы она сдохла, – зло сказал Саша, забрав сигарету из его золотого портсигара, – я ненавижу пиявку. Товарищ Котов… – Эйтингон почувствовал, что юноша едва сдерживает слезы, – товарищ Котов, вы говорили на совещании, что Маша… – мальчик дернул горлом, – их сообщница, однако она не виновата. Она испугалась на Урале. Она потерялась в тайге, ее спасли диверсанты, то есть Волков, она чувствовала себя обязанной остаться с ними… – Эйтингон не хотел разбивать наивные надежды Саши:
– О предательстве Журавлева ему знать не стоит, – решил Наум Исаакович, – в детстве Михаил с ним много возился. Пока в предательстве уверен только я. У Никиты Журавлев на хорошем счету. Ладно, когда мы поймаем 880 и Рабе, вместе с Марией, мальчик и остальные сами все поймут… – Эйтингон успокаивающе сказал:
– Скорее всего, что так. Мы их ищем и непременно найдем, а тебе надо думать о будущем задании… – он поправил пышные тюльпаны, в спешно найденной трехлитровой банке:
– Работа в Америке более важна, чем поиски 880, мой дорогой… – мальчик покачал головой:
– Я найду Машу, товарищ Котов, если ее не отыщут к моему возвращению. Я поговорю с ней, все ей объясню. Она хорошая девушка, она просто оступилась. Моя любовь ее спасет, вернет в лоно советского народа, к идеалам социализма… – Саша даже покраснел. Наум Исаакович напомнил себе, что мальчику всего двадцать лет:
– Мне было за сорок, а я надеялся, что Роза меня полюбит. Я бы все сделал ради нее и Ладушки, но их обеих у меня отняли… – за Ладушку он отомстить не мог, но Эйтингон не собирался оставлять зло безнаказанным:
– Максимилиан поплатится за то, что он отнял у меня Розу. Мальчик пусть лелеет свои надежды… – Наум Исаакович улыбнулся Саше, – в его возрасте нет ничего хуже крушения идеалов. Но когда-нибудь он поймет, что иначе не повзрослеть… – ему пришло в голову, что Странница стала бы подходящей парой для Саши:
– Нет, – сказал себе Эйтингон, – у девчонки мозги набекрень, ее держит только гипноз. Мальчику нужна хорошая подруга, а не продажные твари, вроде леди Августы или Марии… – он не сомневался, что так называемый товарищ Генрих уложил девицу в постель:
– Или 880 постарался, у него нет никаких принципов. Они хотят покрепче привязать ее к себе, как мы леди Августу… – на прощание он велел Саше отдыхать:
– Я тебя буду навещать каждый день, – сказал Наум Исаакович, – держать в курсе нашей работы…
Его работа началась со снятого пиджака, в прохладном предбаннике гауптвахты. Сунув под мышку папку с досье 880 и Рабе, Эйтингон закатал рукава рубашки. Железная, зарешеченная дверь отворилась, он вдохнул сырой запах подвала. Здание было новым, из беленого потолка торчали еще не окруженные проволокой слабые лампочки:
– Но в камеру для допросов принесли прожектор и привинтили мебель к полу… – шагнув через бетонный порог, он натолкнулся на угрюмый взгляд кряжистого мужика, в порванной, выпачканной пылью и засохшей кровью спецовке. Зачинщиков бунта держали в наручниках. Бросив на стол досье и припасенную пачку «Беломора», Наум Исаакович прислонился к выкрашенной серой краской стене. Разглядывая арестованного, он небрежно сказал:
– Я представитель Комитета Государственной Безопасности, гражданин Коркач. Советую не запираться, а пойти на сотрудничество со следствием. Чистосердечное признание облегчит вашу участь… – взгляд механика напомнил ему о полных презрения глазах Рыжего, Авраама Судакова:
– Его я не сломал, – пожалел Эйтингон, – но этого сломаю, он мне расскажет о планах 880… – арестованный молчал. Обосновавшись напротив, Эйтингон включил мощный прожектор: «Начнем».
Над заросшей непроходимым лесом балкой, над обрывистым берегом Тузлова повис вечерний туман. В темнеющем небе парил сокол. Пошевелив дрова в костре, старик кивнул на птицу:
– У него в роще гнездо… – он махнул в сторону балки, – жена его с птенцами сидит, а он мышковать отправился по ночной прохладе… – Джон приподнялся. Старик успокоил его:
– Сторожки отсюда не видать. Сию сторожку мой отец поставил, когда с турецкой войны вернулся… – он подмигнул Джону, – да не один, а с женой. Потом я ее в порядок привел, а теперь она опять пригодилась. Спят наши молодожены, не волнуйся… – он усмехнулся, – их целый день не видно. Родник у них рядом чистый, а мы с тобой, Иван Иванович, под лодкой переночуем… – у костра стоял вымытый котелок. Старик пожевал почти беззубыми деснами кусок пшеничного хлеба из полотняной тряпицы:
– Донская уха у нас вкусная… – он держал жестяную кружку с чаем, – даже стерлядь попалась, а они сейчас в Тузлове редкие гости. До войны знаешь, как было? До первой войны то есть… – взяв загрубевшими пальцами уголек, он раскурил папиросу, – на войсковых кругах в Новочеркасске саженных осетров к столу подавали, уху стерляжью в серебряных бадьях. Икры было, хоша ей залейся… – старик выпустил клуб дыма, – в Царском Селе видал я парадные обеды у государя императора… – он перекрестился, – дак мы, казаки, не хуже трапезничали… – он подтолкнул Джона в плечо:
– Слушай. На службу я пошел, как положено, в одиннадцатом году. Двадцать один год мне исполнился, прадедовскую шашку мне после гибели отца отдали, как я подростком был. Здесь… – на противоположном берегу реки светились редкие огоньки хутора Стоянов, – оставались матушка моя и брат младший, Гриша, малец десятилетний. Отец наш на японской войне сгинул. Матушка была рождением турчанка, однако крестилась, как замуж за отца выходила. У нас в Петровке храм стоял знаменитый… – он вздохнул, – церковь Божией Матери Живоносный Источник. У храма родник бил, где нашли икону Владычицы. В те времена мой предок, Михаил Григорьевич Хомутов, служил наказным атаманом, по его участию храм и возвели. Сие еще при императоре Николае Павловиче случилось. С той пор все мы, Хомутовы, и венчались там, и детей крестили. Я тоже успел сына с дочкой окрестить, после смуты храм не сразу закрыли… – старик сплюнул в костер, – это теперь в святых стенах тракторная мастерская располагается.
– Но я не о сем речь веду… – он повел еще сильными плечами, в затасканном черном казакине, – определили меня по месту службы отца, сотника Хомутова, в лейб-гвардии Шестую Донскую казачью Его Величества батарею. Стояли мы в Царском Селе. В тринадцатом году вызывает меня наш командир, полковник, великий князь Андрей Владимирович… – старик посмотрел вдаль, – его императорское высочество и говорит мне:
– Ты, Корней, казак нравный… – темные глаза весело взглянули на Джона, – а я отвечаю:
– Так точно, господин полковник, мы, Хомутовы, все такие.
Он головой покрутил:
– Язык у тебя длинный, хорунжий Хомутов, но, говорят, что среди казаков лучше вас с конями никто не управляется.
– Сие верно, – кивнул старик, – что отец мой, что дед, что я, нас на коня сажали, когда мы едва на ноги поднимались. Я коням нагайку не показывал, любого мог словами увещевать, даже самого буйного… – в тумане Джону послышался стук копыт. Он оглянулся, старик заметил:
– Не явится сюда никто, Иван Иванович. Испокон веку называется оно Тузловские склоны…
На старика, трясущегося на телеге, запряженной невидным коньком, они наткнулись на пыльной проселочной дороге, ведущей от рельс на северо-восток. Автомотриса торчала на путях:
– Пусть как хотят, так ее и убирают, – смешливо сказал Джон, – что тоже займет какое-то время… – старик, представившийся Корнеем Васильевичем Хомутовым, отправлялся на рыбалку. Телега стояла рядом с костром, невидный конек щипал траву:
– Маша с Генрихом остались в сторожке, – подумал Джон, – ладно, пусть отдыхают. Переночуем здесь и двинемся дальше… – старик подлил ему чая:
– На богородичной траве настоян, – одобрительно сказал Корней Васильевич, – то есть на чабреце. Из него степной мед выходит, самый лучший… – у сторожки, кроме крохотного огородика, торчал и старый улей. Корней Васильевич отхлебнул из кружки: