Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 109)
– По нему никто не заплачет… – он помнил брезгливое выражение на лице племянницы, – он гнусная тварь, как и его отец, Мэтью. Он кузен Марты и племянник миссис Анны, но они только обрадуются его смерти… – парень выскочил на Джона и Андрея Андреевича из-за угла горкомовского коридора:
– Он хотел в нас выстрелить, но я оказался быстрее… – удовлетворенно подумал герцог, – я прав, наше поколение ничто не выбьет из седла. Хотя миссис Анна, Теодор или Кепка и нас заткнут за пояс… – вспомнив о Кепке, он подогнал себя. Джон не сомневался, что товарищ Эйтингон, по русскому выражению, наступает им на пятки:
– Надо подрывать пути и отправляться отсюда восвояси… – после взрыва автомотриса могла пойти только на север:
– Что нам не очень на руку, – пожалел Джон, – на юге море. Например, Батуми, куда хотел отправиться исчезнувший с лица земли товарищ Мяги… – путь к морю преграждал центральный вокзал Новочеркасска. Джон был уверен, что на той станции не протолкнуться от военных:
– Значит, придется возвращаться на север… – Джон вспомнил карту, – в сторону Лихой и Миллерово. Мы бросим вагон на путях и растворимся в степи… – высунувшись из окна автомотрисы, Генрих помахал:
– Все в порядке, дядя Джон… – выбросив окурок, взобравшись на локомотив, Джон проверил вынесенные с семнадцатого, номерного химического завода, аккуратные упаковки взрывчатки:
– Тамошние ребята анекдот рассказывали, – усмехнулся он, – жена рабочего просила принести домой стиральный порошок. Он принес, но едва не овдовел, когда супруга затеяла стирку… – официально завод производил моющее средство «Прогресс» и детские цветные карандаши:
– То есть метанол, формалин и взрывчатку, – поправил Джон, – что нам очень пригодилось…
В полуденной тишине хрипло кричали птицы. Он уловил вдалеке шум:
– Машина, и не одна, а несколько, надо поторопиться. Наверняка, явился Кепка, по нашу душу… – бикфордов шнур змеился по кабине машиниста. Джон проследил за голубоватым огоньком:
– Заводи мотор, – заорал он Генриху, – разгоняй вагон… – спрыгнув на пыльную платформу, Джон услышал топот сапог в зале ожидания:
– Мы очень вовремя сматываемся… – он рванулся к автомотрисе, – встреча с Кепкой не входит в мои планы… – вагон разгонялся, он схватился за сильную руку племянницы. Тяжело дыша, Маша втащила его внутрь:
– Пригнись, – заорал Джон, – сейчас здесь все…
Уши заложило от грохота, деревянная крыша перрона провалилась вниз. Перекрученные куски рельс полетели в разные стороны, платформа словно вспучилась. Пылающий электровоз покосился набок. Краем глаза Джон заметил выскочивших из вокзала солдат.
Автомотриса резво шла вперед, Джон крикнул:
– Шоссе далеко, они нас не перехватят. Отъедем полсотни километров от города и поминай, как звали… – он облизал пересохшие губы:
– Надо найти реку или родник. Без воды в степи мы долго не продержимся… – он подтолкнул племянницу:
– Твоего жениха его мать в мае сорок пятого вывозила из Берлина в вагоне метро, а сейчас он сам поездом управляет… – Генрих отозвался:
– Вы прямо мастер рельсовой войны, дядя Джон… – герцог прислонился к грязной стенке кабины:
– Монах этим занимался в Европе, а мы с покойным дядей Меиром взрывали железные дороги в Бирме… – он сплюнул за окно, – опыта мне не занимать…
Черная точка вагона исчезла в жарком мареве летнего дня.
Эйтингон вертел в крепких пальцах листок отрывного календаря:
– Третье июня, воскресенье. В это день, в 1905 году, царские войска расстреляли мирную демонстрацию рабочих, на реке Талка, в Иваново-Вознесенске…
Раздраженно смяв бумажку, Наум Исаакович отправил комок в мусорную корзину. Взгляд возвращался к канцелярскому столу, где возвышалась ободранная жестяная банка, расписанная потускневшим горохом. Содержимое тайника Наум Исаакович рассыпал вокруг. Он не сомневался, что исчезнувший 880 унаследовал схроны, как говорили бандиты, еще одного заклятого врага советской власти, уголовника Волкова:
– Он достал золото в Москве и притащил сюда для побега за границу… – Эйтингон брезгливо пошевелил паркером связку колец с бриллиантами, – он был, что называется, одной ногой на западе… – теперь у 880 и его сообщников не осталось денег, что, впрочем, нисколько не утешало Наума Исааковича. Вчера вечером, после ареста бабки, хозяйки халупы, где обретались фальшивые слесарь и судомойка, он угрюмо сказал Шелепину:
– Все бесполезно. Старуха ничего не знала о тайнике, а что касается документов, – хмыкнул Наум Исаакович, – то у них и у Рабе может быть еще по десятку паспортов… – документы Мяги пропали, однако милиция, несмотря на занятость, подробно исследовала паспорт Марии Ивановны:
– Бумаги подлинные, – Эйтингону было неприятно смотреть на хмурое лицо девушки, – за золото у нас можно купить даже Кремль со всем его содержимым… – скрывать правду о Журавлевой от Шелепина или Семичастного было бессмысленно:
– Никите тоже все доложили, – рано утром Эйтингон разговаривал с Москвой, – он согласился с негласным наблюдением над Журавлевыми, однако не разрешил их арестовывать. Кукурузник все еще верит Михаилу… – Эйтингон не ожидал, что беглянка Мария появится в Куйбышеве:
– Не такая она дура. Железнодорожные пути, ведущие на север, мы прочесываем, но в здешней степи людей можно искать хоть до скончания века…
Взрыв искорежил полотно на слободской станции. Инженеры обещали восстановить сообщение через неделю. 880 испортил отпуск ударникам труда из Сибири и Урала:
– Вместо того, чтобы купаться в море, рабочие сейчас трясутся по объездным путям… – Наум Исаакович ссыпал золото в банку, – а он в очередной раз бесследно пропал. Профессионализма мерзавцу не занимать…
Он велел на всякий случай усилить охрану в колонии на Северном Урале, где содержался Валленберг:
– Саломея сидит рядом, на женской зоне… – судя по последним рапортам Герцогиня еще была жива, – но она впала в деменцию, стала безнадежной идиоткой… – 880 неоткуда было узнать о месте пребывания его пока настоящей жены:
– Но он упрямый человек и может попытаться выручить Валленберга… – Эйтингон потер выбритый на рассвете подбородок, – кстати, неподалеку от колонии стоят семь столбов, которыми интересовалась Ворона… – природная аномалия торчала почти в центре нового, строго секретного полигона:
– Стройка только началась. Королев собирается использовать местность для испытаний лунной техники… – Наум Исаакович вздохнул:
– О чем, кстати, знает товарищ генерал Журавлев. Все одно к одному, но проклятый кукурузник уперся, теперь его не переубедить… – оставалась слабая надежда, что арестованные зачинщики бунта знают, куда мог направиться 880:
– Мы взяли почти полтысячи человек… – Наум Исаакович надел пиджак, – если я найду 880, мне могут разрешить встречу с детьми… – в отличие от танкиста Шапошникова, генерал Олешко, начальник новочеркасского гарнизона, не церемонился с восставшими:
– Погибло тридцать или пятьдесят человек… – Эйтингон зевнул, – какая разница. Женщины, дети, все равно… – оцепленную войсками площадь перед горкомом спешно приводили в порядок, – смуту надо душить в колыбели. Подонки подняли руку на представителей власти… – в перестрелке у отделения милиции погибло несколько солдат, – зачинщиков ждет суд и казнь…
Тела погибших на площади тайно хоронили на кладбищах в окрестностях города:
– Мы больше не допустим никаких народных выступлений, – Эйтингон взял с подоконника лукошко клубники, – траурные процессии тоже могут вылиться в стихийный протест. Шапошников, тряпка, еще поплатится за свое благодушие… – он остановился в унылом коридоре офицерского корпуса военного городка:
– Надо поддержать мальчика, поговорить с ним… – ранение Саши оказалось легким, он лежал в местной медицинской части, – он переживает из-за предательства Журавлевой. Отнесу ему клубнику и примусь за допросы… – отдав ключ от кабинета охраннику, Эйтингон пошел вниз.
Саше обещали, что через две недели он сможет, как выразился армейский врач, приступить к служебным обязанностям. Рана оказалась легкой. Пуля 880 засела в неприкрытом защитным жилетом плече. Врач поводил пальцем перед глазами Саши:
– Вы поскользнулись, упали, ударились затылком и потеряли сознание, – заявил доктор, – отсюда и сотрясение мозга средней тяжести… – Саше не разрешали читать или слушать радио. Визит товарища Котова ограничили до четверти часа:
– Мне больше и не надо, – успокоил его ментор, – у меня забот полон рот, с арестованными на руках… – он разложил перед Сашей фотографии зачинщиков бунта:
– Все утверждают, что именно он… – Эйтингон ткнул пальцем в снимок, – ходил с 880 к танкам Шапошникова… – генерал Шапошников наотрез отказался опознавать кого бы то ни было:
– Приказ вышестоящего начальства он не мог не выполнить, – с бессильной яростью подумал Эйтингон, – однако, увидев фотографии этого Коркача и 880, он только пожал плечами. Якобы он ничего не помнит и ничего не знает. Коркач четыре года просидел с ним в одном танке… – Наум Исаакович успел затребовать архивные справки, – Шапошников врет нам в лицо… – никакого способа разоблачить генерала не существовало.
Мальчик поднял серые, немного запавшие глаза:
– Он был рядом с 880 в коридоре горкома, – вздохнул Саша, – никогда себе не прощу, что я их упустил, оказался медленнее… – Наум Исаакович погладил его по забинтованной голове: