Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 111)
– Его императорское высочество и продолжает. Мол, король британский прислал в подарок нашему императору Николаю Александровичу английских жеребцов… – смуглое лицо старика собралось морщинистой улыбкой, – а с одним на конюшне его величества никто справиться не может. Нравный он, говорит, Корней, как и ты… – старик помолчал, – и дает он мне записку, лично от государя. Корней Васильевич, не откажите в любезности, помогите объездить жеребца. И подпись, его императорского величества руки. Я отвечаю:
– Чего бы и не объездить, дело знакомое… – старик взял еще папиросу, – а коней, оказывается, британскому государю подарил какой-то герцог ихний, вроде великих князей наших… – Джон чуть не сказал: «Экзетер»:
– Маша говорила, что ее Лорд, в Куйбышеве, тоже был крови наших коней. Но Лорд скаковой жеребец, за их родословными следят, а здесь деревня…
Корней Васильевич взглянул в туман:
– Значит, выводят мне жеребца. Ох, Иван Иванович, видел бы ты его. Белый, словно кипень, красавец сказочный, а глаз у него черный, дикий. Натерпелся я с ним, полгода возился, как с невестой… – прислушавшись, Хомутов тихонько свистнул, – знаешь, как говорят, мужику белый конь и красавица жена ни к чему, только расходы одни. Но я не мужик, я казак, – он вскинул бровь, – с ним я управился и жена у меня тоже была красавица. Сербиянка, из милосердных сестер, она в санитарном поезде служила…
Конек у телеги, встрепенувшись, заржал. Старик поднялся:
– Пришел, красавец мой… – Джон узнал гордую стать большого, ухоженного жеребца. Серый в яблоках конь, появившись из тумана, прянув ушами, доверчиво потерся головой о плечо старика:
– Я его здесь держу… – Корней Васильевич обнял коня, – он у меня вольная лошадь. Седло он знает, но он не ради седла на свет появился. Пусть живет, радуется свободе… – старик помолчал, – он потомок того коня императорского. В шестнадцатом году меня списали из армии по ранению, с двумя Георгиями, и я в Царском Селе с невестой своей обвенчался. Мой бывший командир, великий князь Андрей Владимирович, стал моим шафером, а коня мне на свадьбу подарил сам император…
Оставив хозяина, жеребец подошел к Джону. Нежные губы коснулись ладони герцога. Джон протянул лошади корочку хлеба:
– Донские крови у него тоже есть, – добавил старик, – я его забрал с конезавода, как оттуда… – он указал на север, – вернулся. Куда казаку без коня, без него я и не казак вовсе. Шесть лет ему, он в самой поре…
Аккуратно сжевав хлеб, жеребец приник головой к щеке Джона. Герцог коснулся губами мягкого уха, потрепал лошадь по холке:
– Ты коней любишь, – утвердительно сказал старик, – лицо у тебя такое. Он у меня тоже нравный, – Корней Васильевич погладил жеребца, – но к тебе потянулся. Он людей чует, хорошего человека от плохого сразу отличит… – конь отправился в блестящие росой заросли высокой травы. Старик зевнул:
– Пора и на покой… – он подвинул корягу глубже в костер, – на рассвете пойдем на рыбалку, расскажу тебе, что далее случилось… – огонь рассыпался стайкой искр. Перевернув лодку, расстелив на песке казакин, старик перекрестился:
– Доброй ночи тебе, Иван Иванович… – Джон долго сидел над костром, слушая плеск рыбы в реке, редкий храп засыпающих лошадей.
В темноте поблескивали медные гирьки старинных ходиков. В сенях из жестяного рукомойника мерно капала вода. В сторожке пахло дымом и сухими травами. Белокурые, мягкие волосы рассыпались по ветхой лоскутной наволочке. Одеяла здесь не было, лежанку накрыли истертой кошмой. Шерстинка колола Генриху плечо, но юноша и не думал шевелиться. Даже во сне Маша обнимала его, уютно устроив голову на груди. Генрих слушал ее спокойное дыхание:
– Все так просто, – понял он, – оказывается, проще и не бывает. Волк рассказывал мне кое-что, я слышал всякое от парней в общежитии, но никто не говорил о главном… – главным было то, что Маша стала частью него:
– Как рука, – он осторожно подвигал пальцами, – как сердце… – его сердце, наконец, забилось ровно, – как вся она. Мы теперь вместе, навсегда, до конца наших дней… – сомкнув руки на нежной спине девушки, он погладил выступающие позвонки:
– Словно камешки, – ласково подумал Генрих, – а еще грудь, ноги, шея и губы… – ему хотелось поцеловать все эти места:
– И не только поцеловать, – Генрих поворочался, – потерпи, дай ей отдохнуть. Она устала после всего случившегося… – голубой глаз приоткрылся. Со сна она немного хрипела:
– Я не устала… – Маша потерлась носом о его щеку, – я люблю тебя, милый мой. Я не думала, что это бывает так… – крепкие руки обнимали ее за талию, спускались ниже:
– Просто, – выдохнула Маша, – легко, словно… – она задумалась, – словно ты часть меня… – Генрих кивнул:
– Так и есть. И сказал Господь:
– Поэтому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть… – он провел губами по жаркой шее. Маша шепнула:
– Тайна сия велика есть, но мы с тобой ее узнали, милый… – о венчании они не говорили:
– Все и так ясно… – подумал Генрих, – мы обвенчаемся, когда окажемся в безопасности. Мы муж и жена перед Богом, остальное неважно… – Маша хотела отдать ему кольцо со змейкой. Генрих остановил ее руку:
– Пусть будет у тебя, – сказал юноша, – это твое семейное наследие. Я тебе еще подарю самое лучшее кольцо, любовь моя… – она приблизила губы к его уху:
– Все равно, где венчаться, – неслышно сказала Маша, – твоя мама католичка, мой папа старообрядец, а у них все получилось… – Генрих кивнул:
– И у нас получится. Максим растет православным, а наши дети сами выберут, что им больше по душе… – Генрих признался Маше, что хочет стать священником:
– Меня крестил пастор Бонхоффер, замученный нацистами, – вздохнул юноша, – мой отец хотел, своей смертью искупить грехи Германии. Но сейчас надо не умирать, а жить… – Маша не выпускала его ладонь:
– Жить так, чтобы нашим детям не было стыдно за нас… – Генрих добавил:
– Жить так, чтобы моя страна, мой народ, опять объединились… – он не собирался ничего скрывать от Маши:
– Я строил Стену, – невесело признался Генрих, – но теперь мне надо разрушить то, что я возвел, милая… – оказавшись в безопасности, он хотел вернуться в Западный Берлин:
– Я закончу семинарию, получу приход, – он взглянул на туман за окном сторожки, – но моим главным делом станет помощь тем, кто страдает за Стеной… – Генрих рассказал Маше и о сестре Каритас:
– Ей шел седьмой десяток, – добавил юноша, – но она была настоящим воином Христа, как здешние тайные верующие. Она любила говорить, что горчичное зерно, меньше всех семян, вырастая, становится деревом и птицы небесные укрываются в его ветвях… – Маша поцеловала его темные ресницы:
– У нас тоже так случилось, милый… – девушка улыбалась, – когда мы встретились в Москве, словно горчичное зерно бросили в землю, но теперь мы с тобой стали древом единым… – Маша вернулась к напевному, монастырскому говорку:
– Стали, – подтвердил Генрих, – и больше не расстанемся, Маша… – они не знали, как дядя собирается выбраться из России:
– Наверное, нам придется какое-то побыть в СССР, – сказал Маше Генрих, – границы на юге перекрыли, нас разыскивают. Хотя документы Миллера надежные, Комитет о них не знает… – Маша приподнялась на локте:
– Надо вернуться в Сибирь, – серьезно отозвалась девушка, – на тамошние стройки кто только не едет, мы сможем затеряться… – она нахмурилась:
– Иван Григорьевич покойный рассказывал, что по Ангаре и Енисею в тайге прячутся целые деревни. Советской власти туда хода нет, там все беспаспортные, как я была. В тех местах легко затаиться… – Генрих хмыкнул:
– На Ангаре строят Братскую ГЭС. Доброволец, каменщик, товарищ Миллер там пригодится… – он привлек Машу к себе:
– Завтра обо всем расскажем дяде, а пока я не могу больше терпеть, милая моя… – перевернувшись на спину, Маша скомкала в кулаке угол тощей подушки:
– Я так люблю тебя, так люблю… – глаза наполнились слезами, девушка всхлипнула:
– Это от счастья, – Генрих сглотнул комок в горле, – пожалуйста, скажи, что теперь так будет всегда… – в предрассветной тишине перекликались лесные голуби, за окном сторожки висела белая дымка. Наклонившись над Машей, Генрих взял ее лицо в ладони:
– Всегда, – тихо повторил он, – всегда, любовь моя.
Вода в котелке бурлила. Корней Васильевич развязал тряпицу с крупной солью, горошинками черного перца и семенами укропа. Принеся еще одно ведро воды из реки, Джон опустил туда веревочную сетку с копошащимися, пощелкивающими раками:
– Сварим их на наш манер, – пообещал старик, – с панцирями съешь, как говорится… – он внимательно взглянул на Джона:
– Ты с раками умеешь управляться и вообще не первый раз на рыбалке…
Росистая трава пахла свежестью. На востоке, над бесконечной степью, брезжила огненная полоса восходящего солнца. Джон вспомнил блестящих стрекоз, порхающих над зеленой водой реки, уютное сопение дочки:
– Когда я брал ребятишек на рыбалку, Маленький Джон всегда вскакивал до рассвета, а Полина забиралась ко мне в спальный мешок… – дочка устраивалась у него под боком, потрепанный венок из полевых цветов сваливался с рыжих кудряшек. Полина, словно щенок, утыкалась носом в его ладонь:
– Я люблю тебя, папочка, – в полудреме бормотала дочка, – так люблю… – Джон взялся за проволочную щетку, припасенную стариком: