Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 97)

– Может быть, найдется лишний билетик, – хмыкнул подросток, – жаль, что у Нади репетиция в училище… – он, разумеется, не знал, что Наде запретили приближаться к залу:

– Не надо, чтобы маэстро видел вас в Москве… – наставительно сказал ей комитетчик, – вы появитесь перед ним в Новосибирске, как мимолетное виденье, гений чистой красоты… – Саша восхищался планом операции:

– Видна рука товарища Котова. Мы не шантажисты, мы не покажем Моцарту никаких фотографий… – снимки пока делали только для архива Лубянки, – девушка напишет ему благородное послание. Я любила и буду любить только тебя, но я не хочу обременять тебя ребенком… – Саша подозревал, что получив такое письмо, Моцарт добрался бы и до Биробиджана, откуда по легенде происходила фальшивая студентка музыкального училища:

– Она залучит к себе в постель еще и Викинга, – весело подумал Саша, – а наша техника снимет фильм, что нам поможет в будущей работе… – судьбой предполагаемого ребенка он не интересовался:

– Это дело начальства. Наверное, Авербаха хотят крепче привязать к СССР, а Викинг нужен из-за его занятий ядерной физикой… – напевая колыбельную просыпающейся дочери, Лейзер думал о Колонном Зале. Он, в общем, знал, что ему надо делать:

– Увидев меня у входа, реб Авербах остановит машину. Он выйдет, поднимется ко мне… – Лейзер предполагал, что милиция появится рядом почти немедленно:

– Но мне и не надо много времени, только передать конверт… – он был уверен, что маэстро не откажет:

– Фейгеле со мной согласилась. Реб Авербах еврей, он не пройдет мимо другого еврея в беде. Милиция его не тронет, а мне это даст пару минут…

Лейзер вспомнил про обещание комиссии в следующий раз послать его в закрытую лечебницу:

– Но Фейгеле, – беспомощно подумал он, – у нас трое детей… – перед его возвращением жена ходила в микву:

– В начале лета может быть четверо… – понял он. Открыв голубые глазки, Ривка коротко заплакала:

– Я не имею права оставлять Фейгеле одну, без помощи и поддержки. Вдруг ее с Исааком ищут, вдруг здесь появится милиция… – у Бергера тоскливо заболело сердце:

– Но я должен выполнить мицву, это моя обязанность перед умершим. Никак иначе мне этого не сделать… – мягкая рука протянулась через его плечо, на Лейзера повеяло запахом молока. Фаина ловко взяла дочку:

– Сейчас я ее покормлю… – она поманила Лейзера за собой:

– Выпей чаю, мой милый… – в праздники разрешалось пользоваться огнем от заранее зажженной свечи. Лейзер устроил ее с девочкой у себя на коленях. Отхлебнув горячего чая с медом, он прижался губами к белой шее:

– Фейгеле все равно слаще, как сказано: «Мед и молоко под языком твоим, сестра моя, невеста моя», – царь Шломо писал о Торе, но Лейзер думал о жене. Фаина нашла его руку:

– Исполняй мицву, милый… – тихо сказала она, – как заповедовано… – Лейзер помолчал

– Но если меня опять арестуют, милая? Вы останетесь одни, тебе надо кормить детей… – она повернулась. В голубых глазах Лейзер увидел почти суровое упорство:

– Она ребенком выбралась из расстрельного рва, сбежала из госпиталя, где родился Исаак… – Фаина провела губами по заросшей полуседой бородой щеке мужа:

– Ты вспомнил, что до войны виделся с Авраамом Судаковым… – Бергер кивнул:

– Он привез нам в Каунас письма от израильской родни. Получилось, что почти последние письма… – удерживая дочь, Фаина поправила платок:

– Тем более. О Исааке ты тоже пишешь. Он Судаков, у мальчика есть семья. Мы его семья, но реб Авраам должен знать, что он родился… – Фаина устроила голову на плече мужа. Лейзер вспомнил роман, услышанный в бараке на карагандинской зоне:

– О каком-то герцоге, выручившем друга из тюрьмы. В средние века дело случилось. Как он говорил… – Бергер поцеловал летние веснушки на носу жены: «Делай, что должно, и будь, что будет. Пойдем спать, милая».

Разговаривая с Героем Социалистического Труда, орденоносцем, профессором Мендесом, директором закрытого экспериментального полигона, как значился в документах остров Возрождения, Эйтингон никак не мог избавиться от легкого чувства брезгливости.

Он стоял у старомодного телефона, рассматривая большую карту Москвы на стене:

– Шмата, тряпка, – вспомнил Наум Исаакович, – так его называли уголовники, державшие его у параши. Его проигрывали в карты, он загонял евреев дубинками в газовые камеры, но теперь он на коне… – полигон выполнял программы военных и Комитета Государственной Безопасности. Эйтингон подозревал, что предстоящие в октябре испытания нового оружия тоже не обойдутся без участия подчиненных профессора Мендеса:

– Отправят под землю зэка, их не жалко, – он склонил поседевшую голову набок, – а на Новой Земле кузькину мать тоже, наверняка, сбросят на головы каким-нибудь доходягам. Хотя с такой мощностью бомбы от них даже пепла не останется… – болтая с профессором, Эйтингон напоминал себе, что линии в загородной резиденции прослушиваются. Он не мог спросить Кардозо о судьбе 880 или Саломеи:

– На самом деле я хочу спросить совсем о другом… – кроме фильма с Надей, он больше ничего не видел. На фотографиях девочки и Павел выглядели подростками:

– Они и есть подростки, – Эйтингон щелкнул зажигалкой, – шестнадцать и четырнадцать лет. Их не исковеркаешь, как Странницу, то есть Сару Мозес, но на них могут испытывать новые лекарства, – Наум Исаакович передернулся, – или отправить, как подопытных кроликов, на экспериментальные операции… – институт, в числе прочего, занимался проблемами бесплодия:

– Заместитель Кардозо, кореец, то есть японец, подвизался в отряде 731 у профессора Исии… – Эйтингон побарабанил пальцами по карте, – в плену он все скрывал, зная, что его ждет трибунал. Теперь с него давно сняли судимость, приняли в партию… – Кардозо тоже посещал партсобрания:

– Сначала он громил космополитов от науки… – зевнул Эйтингон, – а теперь прославляет решения двадцатого съезда партии…

Он обещал Кардозо выслать затребованные им фото фельдъегерской связью. Трехкомнатные апартаменты маэстро Авербаха оборудовали соответствующей техникой. Личный шофер музыканта и приставленная к номеру горничная работали в Комитете. Оба они знали английский язык. Пока ничего подозрительного не произошло:

– Встреча в министерстве культуры, обед в «Метрополе» с нашими деятелями искусства, посещение консерватории… – Эйтингон помнил программу визита Моцарта наизусть, – он говорил по телефону с женой… – в разговоре тоже не было ничего настораживающего. Супруги посплетничали про общих знакомых из венской оперы. Миссис Майер-Авербах долго распространялась о покупках:

– Нет там никакого шифра, – уверенно сказал Эйтингон приехавшему на дачу Шелепину, – Моцарт, в отличие от Викинга, явился к нам без задания… – Викинг пересаживался на московский самолет в Лондоне. Остановка Эйтингону совсем не нравилась:

– Он мог полететь через Вену, что быстрее. Он явно хочет получить последний инструктаж… – учитывая прошлое, они решили не рисковать лондонскими работниками и не пускать слежку за доктором Эйриксеном:

– В Москве он не покидает аэропорта… – хмыкнул Эйтингон, – а в Новосибирске о нем и Моцарте позаботятся… – Шелепин разрешил отправить фото на Аральское море:

– Если это надо для медицинских целей… – глава Комитета рассматривал черно-белые снимки, – то пусть они получат нужные сведения… – по словам Кардозо, речь шла о стимулирующем препарате:

– У меня нет его больничной карты, нет анализов… – недовольно сказал профессор, – кровь или мочу никак не взять. Мне надо понять частоту его, так сказать… – он деликатно покашлял:

– Нормальная частота молодого парня, – пробурчал себе под нос Эйтингон, – у Моцарта проблемы с бесплодием, а не с потенцией… – тем не менее, препарат требовался не шарлатанский:

– Кардозо можно обвинить в чем угодно… – Эйтингон взял ручку, – но только не в шарлатанстве. Он все делает на совесть, он гениальный ученый…

На карте Москвы Софийскую набережную отметили цветной булавкой. Другие булавки воткнули в вокзалы, музеи и центральные парки. Коснувшись булавки в ЦУМе, Эйтингон вспомнил первую встречу с Ладой:

– Чертополох молодец, на ходу подметки рвет… – о Ладе Наум Исаакович старался не думать:

– Даже не могилу не сходить, – горько понял он, – к надгробию Розы я съезжу через четыре года, а Ладушка теперь недосягаема… – Эйтингон спокойно выслушал новости о продлении его срока:

– Шестьдесят пятый, – он затянулся сигаретой, – девчонкам исполнится двадцать, Павлу восемнадцать. Если они вообще сейчас живы… – пока ему требовалось не превратить нынешний срок в пожизненный. Он взял из коробочки еще одну булавку:

– Значит, надо работать, так, чтобы новое начальство осталось довольно, чтобы Шелепин замолвил за меня словечко перед Хрущевым. Но даже после освобождения на запад меня никто не выпустит… – он хотел найти девочек и Павла, чтобы помочь им покинуть СССР:

– Нельзя быть эгоистом, – вздохнул Наум Исаакович, – я не позволю, чтобы дочери Розы сгинули по прихоти Комитета в безвестности, чтобы наследник графского рода мотал сроки по колониям… – он подумал о бароне Виллеме:

– Это другое. Парень отродье проклятой Антонины Ивановны. У него в крови подлость и предательство. Павел тоже сын предателя, но я уверен, что он не такой, как отец… – булавка была с зеленой головкой. В ушах зазвучал вкрадчивый голос комсомольского вождя: