Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 96)

Насколько понял Павел, мужчинам разрешалось заходить на женскую галерею в синагоге. Устроившись на скрипучей скамейке, он набрасывал изящные очертания на потемневшей фреске над Ковчегом Завета:

– Древо жизни, – вспомнил Павел, – Лазарь Абрамович удивился, что я знаю историю о сотворении мира… – до начала праздника рав Бергер провел его и сестер на мужскую половину:

– Молитва еще не началась, поэтому Наде с Аней разрешили туда зайти… – отложив карандаш, Павел почесал рыжеватые волосы под кепкой, – я объяснил Лазарю Абрамовичу, что искусствовед обязан разбираться в Библии, основе почти всех сюжетов средневековых картин… – Лазарь Абрамович, как его называл подросток, только что-то пробурчал:

– Религиозным евреям нельзя ходить в музеи… – Павел развеселился, – на полотнах везде Иисус, а если не Иисус, то обнаженная натура. Значит, не бывать мне религиозным евреем… – тем не менее, он не отказался читать кадиш по матери:

– Даже если он, то есть наш отец, жив, – хмуро заметил Павел сестрам по дороге в синагогу, – вряд ли он выполняет заповедь… – троллейбус полз мимо здания на Лубянке. Подросток еще понизил голос:

– Судя по тому, что он нас не ищет, он либо мертв, либо мы ему не нужны. Незачем на него рассчитывать, – твердо завершил Павел, – памятник маме он поставил, но молитву читать не будет, он коммунист и работник Лубянки… – Лубянка уплывала вдаль, в багровом сиянии заката:

– Пусть я там никогда не окажусь, – пожелал Павел, – пусть Надя с Аней не узнают, что это такое… – через два дня после праздника Фаина Яковлевна обещала поехать с ними на Востряковское кладбище, к могиле их матери:

– Потом Надя улетает с ансамблем Моисеева в Сибирь на гастроли… – Павел оглянулся на плотно закрытые двери галереи, – она молодец, ее только взяли в основной состав, а уже отобрали для гастролей… – двери не пропускали шума, но Павел знал, что в большом зале на втором этаже за столами устроилось сотни две мужчин:

– Женщины едят отдельно… – он быстро рисовал, не желая, чтобы его застали за запрещенным в праздник занятием, – правильно сказала Аня, в такой толпе нас никто не заметит… – даже если гэбисты и пасли их в троллейбусе, то на улице Архипова они должны были потерять Левиных. Переулок кишел людьми, над толпой раздавались звонкие голоса:

– Ам Исраэль хай! Еврейский народ будет жить! В следующем году, в Иерусалиме…

Закончив рисунок, Павел сунул блокнот и кожаный пенал работы Нади в карман пиджака. Вещи на квартиру привезли неброские, но дорогие. Одежда села на Павла, как влитая. На подкладке одного из пиджаков он обнаружил шитый золотом ярлычок:

– Портной из Милана, – хмыкнул он, – жаль, что не из Флоренции. Но все равно, вещь итальянская… – Павел внимательно осмотрел синагогу:

– Если здание отреставрировать, – подумал он, – то молитвенный зал станет еще красивее… – с облупившихся львов на Ковчеге Завета сползала позолота, тускло блестели буквы витой надписи:

– Знай, перед кем ты стоишь… – подросток поднялся, – Аня переводила мне фразу… – сестра на удивление бойко разобралась в иврите:

– Чтобы привести в порядок здешние архивы, языка мне достаточно, – пожала плечами Аня, – может быть, я найду и запись о твоем рождении… – по-еврейски Павла звали Шауль:

– Но я не обрезан, – понял мальчик, – интересно, почему? На лагпункте нашелся бы врач, еврей. Либо отцу это было неважно, либо он вообще не мой отец… – сестры смутно помнили жизнь на вилле. Павел не помнил почти ничего:

– Я помню только детские журналы… – отец с Павлом рассматривал и вырезал картинки, – папа мне привозил новые издания на английском языке… – еще он помнил уютный запах пряностей от отцовского пиджака, мягкий голос, поющий колыбельную на идиш:

– Рожинкес мит мандельн, – просвистел Павел, – какая акустика отличная. Аня сказала, что на идиш это изюм и миндаль… – за праздничным столом, рассудив, что сестер рядом нет, Павел получил от Лазаря Абрамовича сладкого вина на донышке стакана:

– Лазарь Абрамович уверил меня, что по еврейским законам я совершеннолетний… – вино оказалось домашним, из изюма:

– Миндальный пирог тоже ожидается, – подросток двинулся к дверям, – надо перехватить кусок, пока все не съели. Пирог и штрудель здесь почти такие же вкусные, как у Ани…

Двери заскрипели. Павлу показалось, что над залом еще витает его голос. Подросток нахмурился:

– Нет, это идиш. Понять бы еще, кто говорит… – он не сразу узнал голос Лазаря Абрамовича:

– Но это он, сомнений нет… – с Павлом и его сестрами рав Бергер объяснялся на русском языке. Вслушиваясь в незнакомые обороты, Павел оглядывался:

– Непонятно, где они сидят, здесь нет места для кабинетов… – выйдя на площадку второго этажа синагоги, в полутемном углу он заметил узкую лестницу:

– Это не третий этаж, – понял Павел, – очередная пристройка к зданию… – в зале шумели, до него донесся топот ног:

– Начались танцы, как и обещали… – Павел огляделся, – самое время посмотреть, что делается в кабинете, то есть каморке…

Неслышно поднявшись по лестнице, Павел прислонился к беленой стене, рядом с щелястой, крашеной охрой деревянной дверью. Он надеялся, что Лазарь Абрамович рано или поздно перейдет на русский. Услышав знакомое название, подросток насторожился:

– В Колонном Зале выступает маэстро Авербах… – билеты на концерты распродали еще летом, – зачем туда Лазарю Абрамовичу… – приникнув ухом к щели, Павел слушал быстрый говор Бергера:

– Ничего не понимаю, – вздохнул он, – но ясно, он чем-то недоволен…

Сильный кулак ударил по столу, Лазарь Абрамович рванул на себя дверь каморки. Не удержавшись на ногах, проехавшись по лестнице, Павел влетел прямо ему в руки.

Для детской спаленки Лейзер сколотил двухэтажную кровать. Сначала он не очень хотел, чтобы малыши укладывались на нары, как мрачно думал о них Бергер. Едва увидев во дворе остов кровати во дворе, Исаак восторженно сказал:

– Как в поезде! Чур, я на втором этаже сплю, тателе. Сара маленькая, она может свалиться… – Бергер поцеловал белокурые волосы мальчика:

– На втором, так на втором, ингеле… – сидя на табурете с малышкой на руках, он слушал ровное дыхание детей:

– С другой стороны, так больше места в комнате… – вздохнул Бергер, – у них игрушки, книжки… – потрепанные детские вещи Фаине приносили пожилые женщины, приходящие в синагогу:

– Фейгеле отказывается от дребедени про Ленина и коммунизм, – усмехнулся Бергер, – она допускает домой только книжки о животных и природе… – Исаак любил еще и технику. Лейзер сделал сыну деревянный поезд с рельсами, подъемные краны. У знакомого мастера в «Металлоремонте» он выточил на станочке строительные блоки:

– Получилось не хуже, чем в «Детском мире», – гордо подумал он, – руки у меня не потеряли ловкости… – несмотря на увечье, Лейзер мог написать мезузу и сделать обрезание:

– Обрезание еще делают, за закрытыми дверями, а мезузы только проверяют, и то старики… – пергамента на новые свитки взять было неоткуда. Евреи бережно хранили дореволюционные мезузы:

– Из парнишки выйдет отличный сойфер, – подумал Бергер о младшем Левине, – у него руки приставлены нужным местом… – Лейзер видел крохотные свитки с иероглифами, работы парня:

– Но он никогда не станет соблюдающим, – Бергер покачал младшую дочь, – глаза у него не такие. Его сестры тоже вряд ли вернутся к вере. Одна вообще на сцене танцует… – о сцене Лейзер и завел разговор на праздничной трапезе в синагоге. Он был недоволен своей вспыльчивостью:

– Я правильно сделал, он жук и пройдоха, – администратора Колонного Зала ему показал раввин, – но в праздник такие вещи запрещены… – Лейзер немного жалел, что они были не на зоне:

– В лагере, получив заточкой в бок, мерзавец сразу бы уяснил, что к чему… – администратор наотрез отказался провести его за кулисы:

– Реб Лейзер… – они говорили на идиш, – господин Авербах израильтянин, пусть и с британским гражданством. Вы не представляете… – пройдоха, как о нем думал Лейзер, прижал ладони к груди, в дорогом пиджаке, – не представляете себе, сколько в Зале и вокруг будет милиции, работников Комитета… – Лейзер буркнул:

– Я подстригу бороду и даже надену галстук… – обычно ни того, ни другого он делал, обходясь ватником зимой и старым пиджаком летом. Галстуков хасиды не носили:

– Одолжу шляпу… – добавил Бергер. Администратор помотал почти лысой головой:

– Нет, и не просите. И вообще, для чего вам нужен маэстро? Принесете ему тфилин или кошерной еды… – администратор улыбался:

– Он живет в «Метрополе», для него готовит кремлевская обслуга. Вы там придетесь не ко двору… – Лейзер прижал к себе ворочающуюся в одеяльце дочь:

– Я взорвался, обозвал его мамзером и кое-чем похуже. Хорошо, что Шауль не понимает идиш… – подросток, как выяснилось, все же разобрал, что речь шла о Колонном Зале. Вернувшись с ним за стол, парень захрустел миндальным пирогом

– Лазарь Абрамович, вы хотите попасть на концерт маэстро Авербаха? Ничего не может быть легче… – он стряхнул крошки с длинных пальцев, – достаточно пяти минут работы над замком и для вас с моей помощью откроется любая дверь… – он утащил второй кусок. Лейзер хмуро размешал сахар в чае:

– Думать о таком не смей, – отрезал он, – тебе четырнадцать лет. Я видел, что с малолетками делают на зонах. Не забывай, пока твои сестры не замужем, они твоя ответственность, раз вы сироты. Тебе надо избегать милиции, впрочем, ее всем надо избегать… – Павел с Аней, тем не менее, собирался пойти к Колонному Залу: