Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 98)

– Товарищу Серову, главе ГРУ, пока ничего знать не надо. В конце концов, мы все коммунисты. Не стоит сыпать налево и направо ложными обвинениями товарищей по партии. Мы проведем операцию, вы поговорите с Чертополохом и мы все узнаем… – скандалом они не рисковали. Мэдисон обладал дипломатической неприкосновенностью, но свободно разгуливал по столице. Эйтингон вспомнил, как он осматривал тело Михоэлса, в морге минской тюрьмы:

– Даже с дипломатами происходят несчастные случаи. Например, наезд пьяного шофера. Это печально, но ничего не поделаешь… – он с размаха всадил булавку в карту. Тонкое острие сломалось, Эйтингон повертел в крепких пальцах остаток:

– Все узнаем. И о Пеньковском и об остальных его здешних связях. Я быстро развязываю людям языки. После гибели Мэдисона Невеста, скорее всего, получит доступ к более секретным документам. Она тоже разговорится в постели с Сашей… – позвонив, Эйтингон велел готовить машину. Он ехал с охраной на Софийскую набережную:

– Посмотрим, куда отправится мистер Чертополох… – весело насвистывая, Эйтингон вколол остаток булавки рядом с Лубянкой.

Посольские машины не оборудовали радиосвязью. В отличие от блистающего черным лаком, ухоженного лимузина главы дипломатической миссии, неприметный опель мистера Мэдисона щеголял запыленными крыльями. Машина была трофейной, пятнадцатилетней давности:

– Сэр Фрэнк Робертс пусть ездит на Bentley, – сказал Мэдисон Густи, – меня устраивает более скромный автомобиль… – по словам мистера Джеймса, в столице попадалось много похожих машин:

– Для моих целей это очень хорошо. Мои тени… – шотландец усмехнулся, – даже с их нерасторопностью, не потеряли бы, скажем, остин. Их в Москве нет, а такие рабочие лошадки встречаются на каждом углу… – в Британии опель оборудовали усиленным двигателем. Автомобиль делал больше чем сто миль в час:

– Улучшенная балансировка, – Мэдисон прислонился к капоту, – позволяет удержаться на ходу при отрыве и преследовании… – он подмигнул Густи, – но не думайте, что нас ожидают гонки. Вообще мистер Флеминг… – он недовольно хмыкнул, – многое преувеличивает… – сидя на месте пассажира, Густи пыхнула дымом в окно: «Многое, если не все».

Девушка еще в Лондоне поняла, что секретная служба такой же правительственный отдел, как и другие учреждения. Густи рассматривала залитую солнцем площадь перед колоннадой у входа в Парк Горького:

– Не случайно здесь люди протирают штаны, как говорят русские, до пенсии. Они перекладывают бумажки, а в пять вечера отправляются домой, к телевизору и чаю… – Мэдисон, правда, признался, что иногда ходит в паб:

– Миссис Вера такие заведения не любит, – он улыбался, – а я не против пропустить стаканчик виски, поиграть в дартс… – Густи едва не закатила глаза:

– Он кавалер Креста Виктории, как покойный дядя Питер. Он начал воевать в Дюнкерке, служил в разведке в Северной Африке, сражался в Альпах, освобождал Берген-Бельзен. Теперь он разгадывает кроссворды и ставит деньги в тотализаторе… – Густи была уверена, что отец, выживи он, не стал бы таким:

– Он был летчик. Он бы не превратился в скучное создание, рассуждающее о пиве и футболе… – по мнению Мэдисона, в последнем русские преуспевали, а первое почти никуда не годилось:

– Не сравнить с нашими сортами, – заметил он по дороге в Парк Горького, – хотя есть неплохое «Мартовское», с Трехгорки… – русского Мэдисон не знал, однако щеголял местными названиями. Ткнув окурком в пепельницу, Густи приглушила радио, бубнящее о предстоящем съезде партии. Девушка вспомнила детские мечты о карьере Веспер Линд:

– Она не печатала накладные для столовой и не переводила трескотню гостей на приемах, – Густи зевнула, – если бы еще в этой болтовне было хоть что-то интересное…

Она не могла присутствовать на вчерашнем обеде в посольской резиденции. По случаю гастролей маэстро Авербаха, сэр Фрэнк устроил, по выражению Мэдисона, интимное суаре для деятелей культуры, с небольшим концертом. Густи попыталась вытянуть ноги, но опель был тесным:

– Тупица распространялся исключительно о себе, любимом. Он словно радио, его можно только заткнуть, и то ненадолго… – ей, разумеется, нельзя было показываться в золоченой гостиной посла:

– Никто, кроме тети Марты, не знает, что я здесь, – напомнила себе Густи, – даже Стивен считает, что я вернулась в Германию… – Мэдисон объяснил, что встречами с агентами он занимается сам:

– Мужчины привлекают меньше внимания… – он неожиданно покраснел, – особенно учитывая вашу, как бы это сказать… – мистер Джеймс нашелся:

– Одежду! В Москве редко кто носит западные модели… – Густи пожала плечами:

– Я могу сходить в ГУМ, купить местные платья… – начальник помотал головой:

– Вы знаете русский, но это на самый крайний случай, что называется. Вы здесь для аналитики, для бумажной работы. Но я вас провезу по городу, покажу места встреч с агентами… – от слежки они оторвались в Замоскворечье. Мэдисон отлично разбирался в Москве, петляя дальними переулками. Въехав под кирпич, он рассмеялся:

– Орудовские посты я тоже знаю, но вообще нас не останавливают, машина с посольскими номерами… – мистер Джеймс сказал, что в автомобиле невозможно было оборудовать безопасную связь:

– Русские все равно сидят на наших линиях, – хмуро добавил он, – они запеленгуют выход в эфир. В случае… – он помолчал, – нештатной ситуации немедленно возвращайтесь в посольство. Хотя откуда ей взяться, такой ситуации… – Мэдисон выезжал в город без оружия:

– У нас дипломатический иммунитет, – заметил он Густи, – но в таком деле лучше не носить при себе… – он пощелкал пальцами, – отягощающих улик… – Густи понятия не имела, с кем мистер Мэдисон встречается в Парке. Посмотревшись в зеркальце, оскалив белые зубы, Густи похлопала себя по щекам:

– Несмотря на осень, я немного загорела. Здесь больше нечего делать в выходные, только лежать в шезлонге… – жены дипломатов все были старше Густи. Женщины разговаривали о хозяйстве и детях, обсуждали наряды знаменитостей из светской хроники и новые фильмы:

– Словно на военной базе, – девушка отхлебнула кофе из термоса, – газеты и журналы приходят с опозданием, один киносеанс в неделю. В Берлине мы с Александром хотя бы выбирались потанцевать… – она скучала по приятелю. Густи зло швырнула термос на заднее сиденье:

– Хватит. Досижу здесь год, и во всем признаюсь Александру. Он поймет меня, он из Западного Берлина. Подам в отставку, пойду преподавать языки, буду заботиться о наших малышах… – рядом с термосом валялась пустая кошелка. Мэдисон понес в Парк Горького пакет с молотым кофе:

– Он что, собирается оставить передачу в тайнике… – устроившись удобнее, Густи поджала под себя ноги, – интересно, кто пользуется тайником? Полковник ГРУ Пеньковский… – она хихикнула, – продает тайны русских за кофе и сигареты… – имя агента она встретила случайно, разбираясь с отчетами Мэдисона. Начальник свалил на нее всю бумажную волокиту:

– Но не только он работает на британцев, – Густи взглянула на часики, – у нас здесь неплохая сеть. Куда Мэдисон делся, его третий час как нет…

В зеркальце заднего вида она заметила три темных автомобиля с непроницаемыми стеклами, вывернувших с Ленинского проспекта к Парку. Взлетев на Крымский мост, кавалькада скрылась из вида. Над Москвой-рекой, в стороне Новодевичьего монастыря, висела набухшая дождем туча. Резкий ветер гонял по площади сухие листья, взвевал окурки и труху. Плотнее закрыв окно, Густи поежилась:

– Погода меняется. Пора бы, начало октября на дворе… – она включила радио:

– Репортаж из новых жилых кварталов на юго-западе Москвы. Работники третьего строительного треста рапортуют съезду партии… – закрыв глаза, девушка задремала.

К вечеру на улице Горького стал накрапывать дождь.

Выходя из метро у гостиницы «Москва», Генрих пожалел, что не взял с собой зонт:

– Погода здесь такая же изменчивая, как и в Берлине, – юноша чихнул, – с утра на стройке мы работали в майках… – обед каменщикам и штукатурам испортили работники радио, явившиеся в полдень с аппаратурой и заранее написанными интервью. К недовольству секретаря комитета комсомола, Генрих наотрез отказался выступать:

– Я не любитель говорить на публике, – объяснил юноша, – и я еще плохо знаю русский язык. Политинформации другое дело, туда приходят мои товарищи… – комсомольцев обязывали посещать политинформации каждую неделю:

– Не комсомольцев в общежитии и нет, – понял Генрих, – о них читаешь только в газетах…

Ради практики в языке, Генрих начинал утро с «Комсомольской правды». В фельетонах громили тунеядцев, летунов, меняющих места работы, писали про оборотистых парней, торгующих с рук барахлом, выменянным у иностранцев:

– Валютчики, фарцовщики, – вспомнил Генрих, – ребята говорили, что летом каких-то воротил казнили за спекуляцию… – Генрих подозревал, что в столице, как и в Берлине, даже после возведения Стены, процветает черный рынок:

– Но мне таких знакомств заводить нельзя, – напомнил себе юноша, – я стал старостой группы, мне доверяют… – секретарь комитета комсомола пытался взять с него обещание непременно выступить по радио. Генрих отвертелся, предложив написать статью в стенгазету общежития:

– Писать мне легче, – сказал он почти искренне, – акцент не слышен, всегда можно воспользоваться черновиком… – Генрих проводил глазами высокого, рыжеватого парня в дорогой замшевой куртке. Юноша, вернее, подросток, тоже шел к Колонному Залу: