Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 94)
Теплое и мягкое приносили в миске, но у него дрожали руки. Поднимая посудину, он часто проливал теплое. Лизать пол ему не разрешали. Звучала громкая сирена, он закрывал уши, прижимаясь к стене:
– 880! 880! Встать, руки вверх!
Подчиняясь, он вспоминал, что слышал это где-то. Из тумана всплывало слово: «Смит». Он мотал головой:
– Я 880, 880… – он не мог сказать это, как следует. Он только мычал: «В-в-в-в! В-в-в-в!». Похоже он мычал, когда приносили теплое, мягкое. Он глотал содержимое миски, низко опустив голову над столом. Опустевшую посудину забирали, ему вытирали лицо. Миску всегда давали после таза.
Днем у него появлялась яркая бумага, толстый картон, мягкое, белое, в посудине. Сначала он думал, что это еда, как миска. Сунув палец в белое, облизав его, он скривился.
Тот же, с насмешливым голосом, показал, как сгибать картон, как приклеивать на него бумагу. Все выходило криво, он быстро уставал, разбрасывая обрезки.
В голове всплывали буквы, он ловил их рукой:
– Красный, зеленый, желтый, синий… – гремел выстрел. Птица, вертясь, падала вниз:
– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан… – он бормотал слова, не понимая, что они означают:
– Десять негритят пошли купаться в море… – он считал и пересчитывал пальцы:
– Их тоже десять… – на месте ногтей остались шрамы, – десять, десять… – забросив коробочки, он взобрался на койку:
– Десять, десять… – он раскачивался – одна для горя, для счастья две, три у девчонки, четыре у парня, пять для несчастья, для золота шесть, семь для чего, не скажу, это тайна…
Рядом покашляли:
– Может быть, скажешь, милый… – на него повеяло приятным запахом, – зачем тебе тайны… – он лизал пальцы. Сегодня теплое, мягкое было густым, остатки засохло на руках:
– Семь для чего не скажу, это тайна… – упрямо повторил он, – восемь желанье любое исполнит, девять с собой поцелуй принесет… – приятный голос заинтересованно спросил:
– Десять, милый? Что дальше, про десять… – про десять он не помнил. Он внезапно подумал:
– Это про птиц, только не про ворон… – перед глазами встал раскинувший крылья ворон, появились какие-то цифры, – про ворон другое… – птицы, клекоча, плыли над поросшими буйной травой развалинами:
– Дворец, – внезапно подумал он, – здесь стоял дворец памяти… – он не знал, что такое память. В голове резко, громко закричали птицы:
– К горю одна, к счастью их пара, трое к здоровью, к богатству четыре, пятеро к болезни, шестеро к смерти… – слово ему понравилось, он захихикал:
– Смерть, смерть… – он протянул палец вперед:
– Тебе смерть… – резко, неприятно запахло. Он запустил руку в повязку. Испачканные пальцы коснулись забавной вещи. Он замычал, орудуя ладонью, ворочая во рту толстым, отекшим языком. Давид разогнулся:
– Можно было посадить его на торазин, американский препарат… – Светлана Алишеровна кивнула:
– Я знаю, у нас его применяли. Но вы хотели проследить за симптомами, а на торазине клинические проявления его синдрома прекратились бы. Овощ вам, то есть нам, не нужен. Галоперидол эффективен при продуктивной симптоматике, с бредом и галлюцинациями… – галоперидол был еще более новым, бельгийским препаратом, – а у него не шизофрения, а ярко выраженный синдром лобных долей мозга. Вернее, того, что от них осталось…
Давид хмыкнул:
– Именно поэтому я разработал новую операцию, коллега… – девушка подтянулась, – я надеюсь, что функции мозга восстановятся. Пойдемте, – он указал на дверь, – больше здесь ничего интересного не случится. Вы, наверняка, видели таких больных, на большой земле… – Светлана согласилась: «Много раз». Пропустив аспирантку вперед, обернувшись, Давид едва успел отклониться. Коричневое пятно расплылось по беленой стене, профессор поморщился. Ему показалось, что родственник улыбается:
– Ерунда, у него нет эмоций. Заточка и последующий менингит превратили его мозг в хлопья. Ладно, посмотрим, удастся ли операция… – щелкнул замок.
Он остался один, среди руин дворца памяти.
Вручая Светлане Алишеровне серую папку с трехзначной цифрой, Давид важно заметил:
– По соображениям безопасности, мы не делали фотографии пациентки. С нами не делятся подробностями… – он со значением помолчал, – но, судя по всему, она и 880 принадлежали к одной шпионской сети. Они пытались нелегально покинуть Советский Союз, отсюда его ранение… – аспирантка закивала, – однако женщина, находясь в ситуации сильнейшего стресса, наблюдая арест партнера, впала в диссоциативную фугу…
Давид отчасти гордился насквозь придуманной историей болезни бывшей жены. Папка Ционе, как и 880, в общем не требовалась. Статьи об их случаях, реальном и мнимом, было никак не опубликовать:
– Но я бы и не отдал в печать статью, основанную на ложных сведениях, – напомнил себе Давид, – надо соблюдать научную этику… – тем не менее, порядок оставался порядком. Покинув палату 880, он предложил аспирантке:
– Давайте выпьем кофе. Я хочу заняться операцией, не откладывая. Вы будете мне ассистировать… – Светлана Алишеровна зарделась:
– Это огромная честь, Давид Самойлович, но у меня мало опыта в психиатрической хирургии… – обосновавшись в ординаторской, Давид велел принести кофейник:
– Заодно вы и наберетесь опыта… – он раскурил сигару, – я хочу в будущем передать вам психиатрическое отделение. Не сейчас, разумеется, а когда вы подготовите и защитите диссертацию. Материала у нас много, отличное поле деятельности для пытливого ученого… – Светлана Алишеровна листала бумаги:
– То есть она бежала с места ареста, скрывалась, бродяжничала… – Давид кивнул:
– Все из-за фуги. Отсюда и ее соматические заболевания, то есть травмы… – папка изящным образом объясняла отсутствие зубов, ожоги и переломанные пальцы. Он вспомнил о распоряжении товарища Котова:
– Комитет дает карт-бланш, на любые опыты с ней. Но трансплантацию органов здесь делать некому… – Давид погладил бороду, – надо подумать, как быть дальше. В любом случае, сначала она должна пережить вмешательство и послеоперационный период… – профессор Кардозо совсем не был уверен в благополучном исходе своего предприятия:
– Никто, никогда не пересаживал мозг, то есть его доли. Разговоры об этом остаются научной фантастикой. Даже если я преуспею, никто, кроме здешних коллег, ничего не узнает… – весь персонал института подписывал обязательства о неразглашении военной тайны:
– Кстати говоря, – небрежно заметил Давид, – товарищ Котов вам должен был объяснить. Наше учреждение считается военным. Вы получите звание старшего лейтенанта, соответствующую прибавку к зарплате. Отдыхать мы ездим в закрытые санатории, но многие коллеги проводят отпуск на острове. У нас курортный климат, – Давид рассмеялся, – я сам старый анахорет и предпочитаю сидеть в лаборатории, вместо Ялты или Кисловодска… – Светлана Алишеровна горячо сказала:
– Вы вовсе не стары, Давид Самойлович… – девушка смутилась:
– Простите, я не должна была… – он допил кофе:
– Мне почти пятьдесят, Светлана Алишеровна. По сравнению с вашей юностью, – Давид вздохнул, – я древняя развалина… – по лицу девушки он видел, что предполагаемая связь случится легко:
– Как и со остальными, – он забрал у девушки папку, – она готова прямо сейчас раздвинуть ноги. Она, наверняка, девственница… – девушки в Советском Союзе, к удовольствию Давида, не разменивались на случайные связи, – я стану для нее первым мужчиной и всему ее обучу. Вообще, именно так и должно все происходить… – он подумал о дочери:
– Она выросла верующей католичкой. У нее строгие нравственные правила, она не уляжется под первого встречного. Работает она, судя по всему, плодотворно… – прошлым летом, доставив на остров Циону, товарищ Котов привез ему экземпляры бельгийских и французских научных журналов:
– Доктор Маргарита Кардозо, старший ординатор городского госпиталя, Леопольдвиль, – с удовлетворением прочел Давид, – девочка молодец, пошла по моим стопам. Она упорная, в меня, хотя Элиза тоже была упрямицей… – дочь успела опубликовать три статьи о сонной болезни. Давиду понравился ее слог:
– Бойко пишет, это у нее от Элизы. Но смысл в статьях тоже есть, девочка вырастет в хорошего врача. Надеюсь, что она не останется обыкновенным доктором, а пойдет по академической стезе, защитит диссертацию. Может быть, и лучше, что я здесь… – Давид не сомневался, что, вернись он в Европу, он получил бы Нобелевскую премию, – иначе ее бы обвинили в использовании авторитета отца, для ее научной карьеры… – о Нобелевке Давид не жалел:
– В деньгах я недостатка не испытываю, – говорил он себе, – и здесь их не на что тратить. Все доставляется по каталогу, путевки мы покупаем со скидкой. Почет и слава… – он зевал, – что толку, когда за каждым углом меня может поджидать доморощенный мститель, вроде доктора Гольдберга. Пятнадцать лет прошло с конца войны, но такие, как он, никогда не успокаиваются. Я обойдусь без Нобелевки, но проживу подольше, перевалю за сто лет… – Давид интересовался опытами по продлению человеческой жизни:
– Операции покойного доктора Воронова, по пересадке желез обезьяны человеку, чистое шарлатанство, – сказал он товарищу Котову, за летним обедом, – но кое в чем он был прав. Путь к долголетию лежит через нашу гормональную систему… – на досуге, которого, впрочем, не хватало, Давид начал кое-какие исследования: