Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 95)
– Таблетка молодости, – хмыкнул он, – Политбюро выстроится ко мне в очередь. В книге, что мне привез Котов, профессор тоже пытался добиться омоложения человека, только хирургическим образом…
Давид обычно не тратил время на художественную литературу, но отпечатанная на машинке повесть ему понравилась. По словам куратора, книга никогда не издавалась в СССР:
– Котов назвал меня профессором Преображенским, – усмехнулся Давид, – а я ответил, что опыты по скрещиванию человека с обезьяной, или превращение человека в собаку, просто бред. Однако стоит подумать о дальнейших операциях для Ционы, если она выживет и оправится. Потом ей надо сделать стерилизацию, а остальное в моих руках, у меня есть свобода действий… – Давид что-то записал себе в блокнот. Взглянув на Светлану Алишеровну, он понял, что девушка все это время боялась пошевелиться:
– Допивайте кофе, – велел Давид, – можно было это сделать и раньше… – она благоговейно отозвалась:
– Вы думали, профессор, я не хотела вам мешать… – он хмыкнул:
– Когда я не оперирую и не сплю, я думаю, Светлана Алишеровна. Хотелось бы, чтобы окружающие не мешали мыслям, – он развел руками, – но я привык, и не обращаю внимания. Я одинок… – аспирантка часто задышала, – живу отшельником. Дома я только и делаю, что думаю… – он понимал, что аспирантка захочет, что называется, свить гнездо:
– Кому не захочется, – Давид поднялся, – я Герой Социалистического Труда, орденоносец, директор крупного института, и, в конце концов, великий ученый… – по расчетам Давида, товарищ Котов должен был покинуть палату Ционы:
– Ничего он от нее не добьется, она замкнулась в себе, то есть симулирует депрессию. Она бы сбежала отсюда, если могла… – Циону держали в смирительной рубашке, на тюремного образца койке. Ухаживал за ней лично Давид. Аспирантка робко сказала:
– То есть вы считаете, что она еще в фуге… – Давид отозвался:
– Фармакологические средства не помогли. Когда обнаружились ее множественные личности, я начал сеансы психотерапии, но все завершилось классическим случаем трансфера… – видя недоумение аспирантки, он объяснил:
– Переноса чувств пациента на лечащего врача. До войны Фрейд и Лакан писали о феномене. Их книги есть у нас в библиотеке, советую ознакомиться… – Светлана Алишеровна одернула накрахмаленный халат:
– Спасибо. То есть пациентка в вас влюбилась… – Давид покачал головой:
– Разумеется. Но и это еще не все. Она считает, что вышла за меня замуж… – большие часы пробили полдень. Он поднялся: «Нам пора».
Изящная, смуглая рука повернула рычажок. В лицо Ционе ударил яркий свет ламп. Голова была мутной, в ушах шумело. Она постаралась пошевелиться:
– С меня не сняли смирительную рубашку. Проклятый Давид, он всегда выслуживался перед хозяевами. Нацисты, коммунисты, ему все равно. Правильно говорил товарищ Котов… – сухие губы усмехнулись, – он своих детей не пожалеет, не только меня…
Циона с трудом вспомнила, что полукровка, несколько дней назад представившаяся ее лечащим врачом, сделала ей какой-то укол:
– Кажется, успокоительный… – она обвела глазами голую комнату, – зачем меня сюда привезли, что это за палата… – после укола она впала в забытье. Очнулась Циона, когда казашка и Давид перекладывали ее с койки на каталку:
– С каталки тоже было не соскочить, не убежать, они меня привязали ремнями. Да и куда бежать? Меня сразу найдут и расстреляют… – Циона устало закрыла глаза:
– Генкина убежала. Или она была вовсе не Генкина? Все равно, какая разница? Она была сильнее меня. Она украла нашего мальчика. Наверняка, он мертв. Сын мертв, но Фрида жива… – на допросах Циона ничего не говорила о дочери:
– Я выдала Максимилиана… – глаза увлажнились, – они теперь знают его новое имя, но я не предала мою девочку… – Циона знала, что случится, буде она хоть обмолвится о дочери:
– Ее похитят из Израиля и привезут в СССР, приманкой для Макса. Мой сын умер, но я не позволю калечить судьбу моей девочке… – она не хотела, чтобы Фредерика сгинула в советском детдоме:
– О Полине они знают, но Полина им не нужна… – она поморгала, – Джон мертв, его дети русским ни к чему… – запахло сандалом, веселый голос сказал:
– Доброе утро, милочка… – Давид даже наедине не называл ее по имени, – нас ждет небольшая медицинская процедура… – Циона предполагала, что казашке навешали лапши на уши:
– Дави наверняка, выставил меня психически больной. Не случайно казашка приносила мне таблетки… – все еще настоящий муж никаких лекарств ей не давал. Казашка пыталась расспросить Циону о ее самочувствии. Не обращая внимания на девушку, Циона опускала веки. Ей не хотелось ни с кем говорить. Она даже не думала о Максимилиане:
– Нечего думать, – горько напоминала себе женщина, – он не приедет сюда, не спасет меня. Дядя Авраам и тетя Эстер приехали бы, несмотря на то, что я их предала, как предала семью. Они бы не бросили меня в беде… – Циона надеялась, что Макс все-таки найдет Фредерику:
– Он не оставит свою кровь. Пусть девочка растет рядом с отцом, хотя она думает, что ее отец дядя Авраам… – Циона не ожидала, что Макс расскажет дочери правду:
– Незачем ей знать, что ее отец делал во время войны. Теперь он Ритберг фон Теттау, богатый делец. Макс окружит девочку заботой, поднимет ее на ноги… – Циона знала дочь только по фотографиям:
– Ей сейчас четырнадцать, она подросток. Она высокая, в меня и Макса. Волосы у нее мои, а глаза она взяла у отца. Она носит скаутскую форму, как и я, сидит у костра, разучивает песни. Скоро она пойдет в армию… – Циона цеплялась за мысли о дочери при визитах Давида. Женщина почти с ним не разговаривала, как не обращала она внимания на так называемого товарища Котова:
– Я ему все рассказала, а больше он от меня ничего не получит… – Ционе стало жалко себя, – если Давид хочет меня превратить в лабораторного кролика, так тому и быть. Пусть заканчивает, не ломает комедию… – Циона поняла, куда ее привезли:
– Мальчика я рожала в палате, все случилось быстро, а это операционная… – стиснув зубы, она попыталась поводить глазами вокруг:
– Мне нужен скальпель. Я ткну им в лицо Давиду, а казашка мне не страшна… – на нее повеяло сандалом, рядом блеснули белые, крупные зубы:
– Спи спокойно… – профессор Кардозо улыбался, – как говорится, сон, маленькая смерть… – тонкая игла вошла в руку Ционы. Она издалека услышала голос Давида:
– Считай в обратном порядке. Десять, девять… – Циона успела пробормотать негнущимся языком:
– Пошел ты к черту, мамзер… – тепло наполнило тело, женщина обмякла:
– Солнце, словно в Израиле. Пусть Фредерика и мой мальчик выживут, пусть они узнают друг о друге. Пусть они встретятся дома, на нашей земле…
Взглянув на безмятежную улыбку спящей Ционы, Давид распорядился: «Везите сюда 880. Начинаем операцию».
Пролог
Мон-Сен-Мартен, декабрь 1959
С кухни упоительно пахло сахарной пудрой и малиновым джемом.
Свежая елочка в углу просторной гостиной перемигивалась разноцветными огоньками гирлянды. Подарков на дубовых половицах вокруг дерева не осталось:
– Но скоро появятся новые… – Гольдберг зашуршал газетой, – мадемуазель Лада отмечает Новый Год, а не Рождество… – с отъездом Маргариты и Виллема в Конго они, в общем, тоже не отмечали Рождество, но Эмиль не мог отказать двойняшкам в празднике:
– Тем более, они участвовали в рождественской постановке, танцевали в концерте балетного кружка…
Новый кружок появился в расписании шахтерского клуба осенью. Девчонки выпрашивали у родителей тюлевые пачки и настоящие пуанты. Для рождественского концерта Лада с ученицами выбрала отрывки из «Щелкунчика». Элиза и Роза по очереди танцевали Фею Драже.
Гольдберг поинтересовался у падчерицы, отчего она не ходит в кружок. Тиква посмотрела на него с плохо скрываемым удивлением:
– Дядя Эмиль, – почти ласково сказала девочка, – мне исполнилось пятнадцать лет. В Израиле я вообще могу выйти замуж, с точки зрения раввинов я совершеннолетняя. Я играю в моноспектакле про Анну Франк и репетирую роль в пьесе месье Беккета. Балет меня мало интересует, я не ребенок… – Гольдберг вздохнул:
– Не ребенок. Ладно, в Париже за ней присмотрит Мишель. Авраам возьмет ее под свое крыло в Израиле… – неделю назад падчерица уехала во Францию:
– У нас с Ханой десять представлений моноспектакля, – восторженно сказала она, – на весенние каникулы меня отпускают, в школе я договорилась… – Гольдберг протер пенсне:
– Весенние каникулы на Пасху, а Хана едет в Израиль в начале марта… – Тиква рассудительно ответила:
– Тетя Клара с дядей Джованни тоже… – об Аароне Майере девочка предусмотрительно не упомянула, – я доберусь до Парижа, и полечу в Израиль с ними. Это всего две недели, дядя Эмиль. Я в конце концов израильтянка, я родилась в стране… – Гольдберг не стал спорить. Авраам по телефону пообещал ему, что все будет в порядке:
– Юного Горовица от нас забирают перед Пуримом, – вспомнил Эмиль смешливый голос доктора Судакова, – он идет на курс молодого бойца. Отправляй Тикву в страну, не сомневайся. Фрида ждет ее приезда, девчонки переписываются…
Рождественские подарки из Конго, Парижа, Лондона и Рима распаковали, но ханукальные, от семьи Судаковых, ждали своей очереди. На заваленном книгами столе, рядом с Гольдбергом, стояли два ханукальных светильника: