Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 93)

– Мы понаблюдаем за развитием его симптомов, – заверил коллег профессор, – однако, несмотря на редкость ранения, исход его в общем очевиден. Что касается новой модификации операции, то я внес в нее следующие изменения… – изящная рука поднялась вверх, Светлана Алишеровна зарделась:

– Товарищ профессор, но, согласно приказу номер 1003, утвержденному министром здравоохранения девять лет назад, проведение лоботомии в СССР запрещено… – Давид отмахнулся:

– Товарищи, я не успел представить нового коллегу. Светлана Алишеровна займется нашим психиатрическим отделением… – прошагав к кафедре, он щелкнул зажигалкой. По аудитории поплыл сизый дымок виргинского табака:

– Светлана Алишеровна, – весело сказал Давид, – смею вас заверить, мы находимся в курсе приказов Министерства Здравоохранения. Однако, учитывая экспериментальный характер нашего института, мы, как бы лучше выразиться, получили карт-бланш на проведение новейших исследований, включая и развитие направлений, ранее, во времена сталинского произвола, ошибочно и, не побоюсь этого слова, вредительски, считавшихся бесперспективными. Вернемся к схеме операции… – ему, как обычно, долго аплодировали. Давид поклонился:

– Позже, коллеги, я представлю вам отчет об исходе вмешательства… – персонал задвигался, Давид услышал робкий голос:

– Профессор, простите, я не хотела… – он пыхнул сигаретой:

– Ничего страшного, Светлана Алишеровна, вы у нас человек новый. Вы еще не обустроились, не навестили хозчасть… – девушка покачала головой:

– Товарищ Котов сразу привел меня в аудиторию. Я думала, что мне дадут койку в общежитии аспирантов… – Давид вскинул бровь:

– Весь персонал обеспечивается отдельными квартирами, Светлана Алишеровна. Вещи разберете потом, – распорядился он, – я хочу отвести вас к будущей пациентке… – девушка взглянула на доску:

– О ней вы говорили в связи с операцией… – Давид кивнул:

– Именно. 880 я вам тоже покажу, но это случай довольно простой. С ней же предстоит серьезное вмешательство… – девушка ахнула:

– Насколько я знаю, никто никогда не делал таких операций… – Давид распахнул перед ней высокие дубовые двери:

– Именно. Я во всем предпочитаю быть первым, Светлана Алишеровна… – девушка мимолетно покраснела:

– Пойдемте, – велел Давид, – вас ждет знакомство с очень интересным феноменом. Диссоциативное расстройство личности и психогенная фуга… – он вынул из кармана пиджака портативную рацию:

– Пациентка содержится в охраняемой палате, – Давид повернул рычажок, – по соображениям безопасности. На пульт поступил мой сигнал… – он предложил аспирантке руку, – мы можем идти. Здесь недалеко, заодно посмотрите наши сады… – спустившись по украшенной фресками лестнице, они вышли во двор главного корпуса.

Давид настаивал на безукоризненной чистоте в экспериментальной больнице. В психиатрическом крыле все равно витал едва уловимый запашок естественных выделений, как выражался профессор Кардозо. Все палаты запирались снаружи. В ходе ремонта крыло оборудовали скрытыми камерами. На пульте дежурного врача стояли экраны. Бывшую жену, правда, никто не видел:

– У нее камера отключена. Кроме товарища Котова и меня, никто не знает, что она здесь. Светлана Алишеровна узнает, – он покосился на девушку, – однако для нее Циона просто больная…

В институте привыкли к тому, что папки некоторых больных не снабжали фотографиями. Врачи понимали, что в психиатрическом отделении содержатся осужденные люди:

– Никого другого нам и не привозят, – сказал Давид аспирантке во дворе отделения, – все пациенты, по приговору суда, обязаны пройти психиатрическое лечение… – это было не совсем правдой, однако профессор Кардозо считал такие подробностями мелочами. Принудительное содержание в госпитале назначалось судом с четырнадцати лет:

– К сожалению, мы не занимаемся детской психиатрией, аномальными случаями развития, вернее, недоразвития, – заметил он, – у вас, судя по публикациям, был такой опыт… – Светлана Алишеровна кивнула:

– В прошлом году я ездила в Москву, к профессору Лурии. Я написала статью по формированию психических функций у близнецов, на материалах моей работы в алма-атинском доме ребенка. Профессор Лурия значительно усовершенствовал традиционный близнецовый метод изучения развития. Теперь мы знаем, что генетика обуславливает только соматические признаки. Остальное наследие воспитания…

Давид и сам мог многое рассказать о близнецовом методе:

– Нам не разрешают содержать здесь детей, – мимолетно пожалел он, – а на большой земле такие исследования ведутся сплошь и рядом. До войны под рукой у Лурии вообще был целый детский дом… – он погладил ухоженную бороду:

– У нас никогда не было детского отделения… – Давид немного лукавил, но закрытый полигон, в пустыне давно уничтожили, – мы работали только с подростками. Я подумаю о докладной в адрес нашего куратора. Нам привозят людей с религиозным бредом, с маниями. У некоторых из них есть дети. Обычно при аресте родителей их отдают родне, но и родня может страдать такими нарушениями…

Давид успел показать Светлане Алишеровне палату кататонички из Куйбышева:

– Удивительный случай, – заметил он, – ее лечащий врач недавно защитил диссертацию по акинетическому мутизму, на основании ее лечения. То есть меры симптоматические, наблюдается даже не нарушение сознания, а полный его распад. Раньше она страдала онейроидным бредом, однако, после перевода сюда окончательно впала в мутизм. Она четыре года здесь, но так и не изменила своего положения в кровати… – кататоничку кормили через зонд:

– Она даже глаз не закрывает, – Давид указал на экран, – приходится увлажнять роговицу автоматически… – остановившись перед палатой с цифрами «880», Давид усмехнулся:

– Если вы посещали семинар профессора Лурии, вы должны знать о его работах по психиатрической хирургии, о его концепции роли различных отделов мозга в психике человека… – в годы войны Лурия, ныне заведующий кафедрой патопсихологии в Московском Университете, возглавлял нейрохирургический госпиталь для особо тяжелых раненых:

– Лоботомию там делали направо и налево, – вспомнил Давид, – но до моей операции не додумались. Впрочем, может быть, и додумались. Лурия не только талантливый психолог, но и даровитый врач. Однако в СССР даже на войне такого бы не разрешили. В его госпитале, я имею в виду. В моем позволили бы и даже поощрили. Немцы не обрубали крылья полету научной мысли… – Светлана Алишеровна отозвалась:

– Разумеется. Мозг может быть разделен на три основных блока, которые имеют собственное строение и роль в психическом функционировании, – Давид поднял палец:

– В связи с травмой этого больного нас интересует третий блок, а именно… – девушка отчеканила:

– Программирование, регуляция и контроль за сознательной психической деятельностью, то есть лобные доли. Но, Давид Самойлович, профессор Лурия не отрицает и роли трудотерапии в лечении больных с травмами лобных долей…

Дери в отделении открывались автоматически, по сигналу с главного пульта. Дежурный нажимал кнопки только после получения соответствующего указания, с рации главного или лечащего врача. Давид взглянул на соседнюю палату:

– Потом мы навестим Циону. К тому времени товарищ Котов уйдет… – научное любопытство подталкивало его организовать встречу все еще нынешних супругов, однако Давид вздохнул:

– Только в операционной, и только под наркозом. Он ничего не сделает, он овощ, но у Ционы сознание сохранное, и от нее можно ждать неприятных сюрпризов. В конце концов, именно она сделала 880 лоботомию его собственной заточкой… – Давид не хотел рисковать будущей, экспериментальной операцией. Гроздь диагнозов бывшей жены не имела ничего общего с истинным положением вещей:

– Иначе я не отправил бы ее на стол. Мне ни к чему больной мозг, а других здоровых, кроме нее, здесь просто нет… – щелкнул замок, Давид подмигнул Светлане Алишеровне:

– У него тяжелое нарушение деятельности конвекситальных отделов коры. Он клеит коробочки, но, честно говоря, не очень преуспевает… – профессор Кардозо по-хозяйски вошел в палату.

Неловкие пальцы зашарили по привинченному к полу столу. Обрезки картона и бумаги разлетелись в стороны, рука затряслась, он задергал губами: «М-м-м-м! М-м-м-м!». Голос звучал грубо, незнакомо.

Все вокруг было странным, словно тонущим в тумане. Изредка он видел постаревшее, смутно известное ему лицо. Щеки впали, заросли неухоженной, клочковатой бородой. Обритый череп в седой щетине, пересекал шрам. Второй рубец, багровый, свежий, заполнял глазницу. Он моргал оставшимся, светло-голубым прозрачным глазом.

Что-то блестящее убирали. Мягкий, насмешливый голос говорил: «Хорошо, молодец».

Он не знал, как его зовут, и кто он такой. Он жил в пространстве четырех стен и небольшого закутка, где стоял неприятный запашок. Точно так же пахло и от него. Два раза в день к нему приходили с тазом, полным воды. Сначала он боялся, забиваясь в угол, пришепетывая, закрывая руками лицо. Вода была холодной, неприятной. Рот с осколками зубов наполняла слюна, в ушах что-то шумело. Он раскачивался, слюна текла по лицу: «Не-не-не-не!».

Потом он понял, что после мытья в тазу ему надевают повязку. Она стесняла движения, но запах исчезал. Иногда ему было неловко, он ерзал, но все быстро проходило. Когда повязку снимали, он, с интересом трогал и рассматривал себя. Он нашел еще шрамы, старые. Он не знал, откуда они появились, где он жил, до четырех стен, до тусклой лампочки, высоко под потолком, до подноса, на котором появлялось теплое, мягкое.