Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 15)

– Я о нем слышал мальчишкой. Он увел монахов из подпольного монастыря на север, в леса… – Максим вспомнил рассказы тестя:

– Николай Федорович Воронцов-Вельяминов назвал в честь игумена Арсения старшего сына. Тот потом стал революционером. Игумен спас Николая Федоровича в Москве. Он вылечил юношу. Бабушка Марта привела его в родительский дом, в день, когда бомбисты убили государя императора. Тогда погиб Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, и его второй сын… – после встречи с Петром Михайловичем, как старик называл покойного Питера, Князев подался на запад:

– У меня дела появились, – добавил старик, – по вере нашей. Жена моя умерла, – он перекрестился, – я постригся в тайные монахи, начал странствовать… – узнав о смерти Питера, он огорчился:

– Я канон скажу по рабу Божьему, – пообещал Князев, – хороший он был человек. Но сынишка у него растет, род его не прервется… – Волк велел кузенам не расспрашивать старика о гибели Горского:

– Что было, то быльем поросло… – оглянувшись на закрытую дверь сеней, он понизил голос, – мы знаем от Питера, что Князев служил у белых, на том бронепоезде. С тех пор тридцать лет прошло, полжизни человеческой…

Князев вернулся в келью с горшком примороженной, кислой капусты с клюквой и решетом картошки:

– У меня на делянке рожь растет… – он резал черный хлеб, – а за солью и остальным я к людям хожу… – Иван Григорьевич объяснил, что приверженцы нетовщины отрицают советские бумаги:

– Не только документы ихние от Антихриста, – вздохнул старик, – но и делить трапезу с ними нельзя. Нельзя признаваться, кто ты такой, нельзя за руку здороваться, али к ним в дома заходить… – он обвел взглядом притихших гостей:

– Но меня на сие не благословляли, – сказал Князев, – у меня иная стезя… – старик не распространялся о том, что он делал у людей, как Иван Григорьевич называл деревни, лежащие южнее и восточнее здешних лесов:

– Однако у него есть и соль, чай, спички, – понял Волк, – значит, он выбирается из тайги… – к чаю полагались медовые соты. Иван Григорьевич извинился за скудость трапезы:

– Как я сюда пришел, – заметил старик, – здесь еще проживал последний насельник. Его игумен Арсений перед смертью благословил на подвиг отшельничества… – дряхлый обитатель скита скончался на руках Ивана Григорьевича несколько лет назад:

– Мне скоро восьмой десяток пойдет, – сказал Князев, – а отец Иона дотянул почти до ста лет. Он сюда юношей пришел, среди чад игумена Арсения… – большой скит обнаружили антихристы, как Князев отзывался о сотрудниках гулага:

– До войны сие случилось, – старик вытащил из печи горшок с вареной картошкой, – почти всех монахов… – он повел рукой, – в общем, братия приняла мученическую кончину, – он перекрестился на красный угол кельи, – а отец Иона и еще двое успели бежать. Здешний скит тогда стоял заброшенным. Они привели строения в порядок, разбили огород… – став монахом, Князев оставил охоту, но позволял себе рыбу:

– Я даже пироги пеку, – усмехнулся старик, – получите от меня припасы в дорогу… – Волк вызвался сходить с Князевым за водой. Колодца в маленьком скиту не вырыли. Каждый день старик приносил несколько ведер из журчащей по камням чистой речки.

Железная ручка резала ладонь, даже сквозь перчатку. Подняв ведро, Волк заметил, что старик смотрит в небо. На усеянном созвездиями небосклоне переливались разноцветные всполохи. Отчего-то оробев, Волк откашлялся:

– Иван Григорьевич, значит, мы можем оставить у вас груз, пойти на восток налегке… – после ужина кузены улеглись на составленные лавки, прикрытые спальными мешками. Джон, на хорошем, но с акцентом, русском, поблагодарил Князева за приют. Старик отозвался:

– Пока вы сюда не вернулись, благодарить не след, Иван Иванович… – так старик называл герцога, – у вас впереди долгий путь… – что-то пробормотав, Князев повернулся к Волку:

– Они пойдут на восток, – в глазах старика сияло отражение луны, на белоснежном снегу, – то есть твоя родня пойдет. У тебя другая дорога, Максим Михайлович… – Волк помолчал:

– Какая, Иван Григорьевич… – старик забрал у него ведро: «Ты должен спасти свою дочь».

Лыжи катились по мягкому снегу, вершины раскидистых елей уходили в непроницаемый туман. Дымка стояла и вокруг них. Волк поднял палку:

– Дальше метра ничего не видно, а компас бесполезен. Ладно, надо перевалить плато. Тогда до колонии Рауля останется не больше дня пути… – его тронули за плечо:

– Плато в трех километрах на восток, – заметил Джон, – давай устроим перекур… – из тумана появились очки Меира, замыкавшего маленькую колонну. Полковник протер стекла:

– Запотевают, из-за дымки. Иван Иванович, – он усмехнулся, – прав. Мы поднялись до рассвета… – Меир вскинул голову, – правда, непонятно, когда случился рассвет… – ночной мороз спал. Волк снял перчатки:

– Ноль градусов, а то и больше. Откуда такие перепады температуры? Для середины зимы это странно, мы близко от полярного круга… – чиркнула спичка, в белесой дымке замерцал огонек сигареты:

– В день, когда погибла Констанца с семьей, на острова тоже наполз туман, – вспомнил Джон, – очевидцы говорили, что дальше пары футов ничего было не разобрать. Ветер исчез, море не штормило, но потом началась гроза… – ему послышались отдаленные раскаты грома. Он незаметно взглянул на кузена:

– Нет, все тихо. Надеюсь, такая погода простоит подольше. Туман нам очень на руку… – по упрямому выражению в голубых глазах, Джон понял, что переубеждать кузена бесполезно. Ранним утром, когда они с Меиром, пользуясь русским выражением, чаевничали, дверь сеней хлопнула. Опустившись на лавку, Волк подышал на руки:

– Я к заутрене ходил, – коротко улыбнулся он, – с Иваном Григорьевичем. Старик в часовне остался, а нам надо поговорить… – Джон отказался верить в дикую историю, как герцог назвал случившееся с покойной сестрой:

– Волк настаивает, что все так и было, – поправил себя Джон, – но это откровенная чушь. Смешно на пороге космического века верить утверждениям явно умалишенной женщины…

По словам Волка, девочка, родившаяся у покойной Тони, в сорок втором году в Куйбышеве, была его дочерью.

– Когда я услышал от Виллема о смерти ребенка, – Волк смотрел в угол кельи, – я подумал, что она могла оказаться… – Джон заставил себя говорить спокойно:

– Даже если это и так, то она умерла, как говорил Виллем… – герцогу все равно было неприятно думать о покойной Тони и Волке:

– Хотя Тони вышла замуж за Воронова, – напомнил себе Джон, – хватит. Максим не виноват, что Тони любила только Виллема, а остальными она, что называется, пользовалась… – кузен отпил горячего чая:

– Получается, что нет. У Ивана Григорьевича есть поручение ко мне, от матушки Матроны, да хранит Господь ее душу… – выходило, что племянницу Джона воспитывал его бывший агент:

– Мы угрожали Журавлеву избавиться от его дочери, – понял Джон, – но все ерунда. Эта Маша не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к Волку… – Иван Григорьевич рассказал кузену и о тайном крещении девушки. В разговоре с кузенами Максим вздохнул:

– Я видел малышку после войны, с генеральшей Журавлевой. Я перехватил их по дороге домой. Мне надо было узнать, где держат Виллема… – Волк подумал о белокурой девочке, на руках у Журавлевой:

– Она меня не испугалась. Я ей дал конфету, она улыбнулась… – Максим поморщился:

– Матушка велела мне видеть сердцем, предупредила, что мне придется выбрать. Я и выбрал, – он вздохнул, – выбрал Марту, а Маша осталась в СССР…

Недовольство герцога для Волка значения не имело:

– Я выполню свой долг, то есть выручу Рауля, как и обещал, – твердо сказал он Джону, – я провожу вас до скита, а сам займусь поисками Маши… – Иван Григорьевич Князев утверждал, что девушка приехала на Урал со студенческим лыжным походом:

– Он сказал, что ее надо спасти, – Максим нахмурился, – а когда я спросил, что угрожает Маше, он что-то пробормотал о сырой земле… – Волк подумал о семейном кольце, подаренном им Тони:

– Я считал, что змейка исчезла, а вот оно как обернулось… – Князев заверил его, что он узнает дочь именно по кольцу:

– Но и вообще она похожа на тебя, Максим Михайлович… – добавил старик, – ты не ошибешься. Сердцем надо видеть, а ты сие умеешь… – отшвырнув окурок, Волк повернулся к герцогу:

– Я верю Ивану Григорьевичу и покойной матушке, – просто сказал Максим, – она была святая, не такой человек, как все. Она бы не ввела меня в заблуждение. У моей девочки есть семья, два брата… – он подумал о Виллеме и младшем сыне:

– Парни обрадуются, что у них появилась сестра. Хорошо, что у нас будет девочка, пусть и взрослая, ровесница Густи… – герцог развел руками:

– Останавливать мы с Меиром тебя не можем, но помни, что ты отец, что у тебя семья… – Волк поскреб заросшие светлой бородой щеки:

– Маша тоже моя семья. И вообще, не то, чтобы я собирался спрашивать у тебя… – Меир оборвал их:

– Тише, наверху что-то задвигалось… – в дымке раздалось шуршание, захлопала крыльями птица. Черная тень метнулась над головами, из тумана выступила ближняя сосна. Волк сначала даже не понял, что это:

– Словно у него крылья за спиной… – вокруг дерева заледенели темные лужи, ветви были поломаны. Ствол испачкали потеки крови. Меир достал пистолет:

– Он мертв, – герцог сглотнул, – незачем стрелять… – полковник Горовиц отозвался: