Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 56)

– Вы все расскажете завтра, когда мы вас навестим. Пока надо хоть кого-то разбудить… – Гольдберг, неразборчиво, пробормотал:

– В госпитале работал Земмельвейс… – рыжая голова спящей Цилы лежала на плече мужа. Монах, осторожно, поцеловал ее в лоб:

– Милая, мы в больнице. Сейчас все закончится, потерпи немного…

Танк они бросили на пустынном берегу озера. Достав из-под пиджака потрескавшийся, скрипичный футляр, Генрик вгляделся в горизонт:

– Обещали проводников, – недовольно пробормотал парень, – а никого и в помине нет. Но лодки здесь, я приведу какую-нибудь посудину. Адель, мы сядем на весла… – завидев футляр, девушка ахнула:

– Ты не забыл о скрипке… – Генрик погладил старинное папье-маше:

– Гварнери никогда меня не покинет. Это подарок папы… – он нежно улыбнулся, – на скрипке будет играть мой сын… – Адель велела себе не краснеть:

– Кажется, дядя Эмиль и тетя Цила ни о чем не догадались. И хорошо, что так, мы потом во всем признаемся… – оказавшись на австрийском берегу озера, они взяли напрокат форд, в первом попавшемся по дороге гараже.

Адель с Генриком долго нажимали на кнопку звонка, у двери приемного покоя:

– Кого принесло, – пробурчал недовольный голос, – все скорые на месте. Рожаете, что ли… – заспанный санитар окинул взглядом стройную фигуру Адели:

– Не рожаете. Что болит, у кого… – Генрик выхватил у него смятую газету:

– Хватит прохлаждаться. Мы едва вырвались из Будапешта, у нас в машине двое раненых… – доставая из бардачка конверт с долларами, Адель улыбнулась:

– Все забегали, засуетились, появились хирурги, каталки… – они обещали Эмилю и Циле, что, немедленно, поедут в британское посольство:

– Тетя Марта, наверняка, там… – строго сказал Гольдберг, – я ей позвоню, прямо сейчас… – доктор, стоящий над каталкой, покашлял:

– Прямо сейчас, господин главный врач, вас, и вашу жену, ждут операции. К вечеру мы посмотрим на ваше состояние и, может быть, разрешим звонки… – выяснилось, что о Гольдберге здесь слышали и читали его статьи:

– Но вы, прежде всего, пациент, – робко заметил хирург, – вы должны понимать… – не обращая на него внимания, Гольдберг повторил:

– Прямо сейчас, нигде не задерживаясь… – Адель сунула в карман смятого жакета доллары:

– Но мы задержимся. В синагоге, для свадьбы, для праздничного завтрака…

Адрес синагоги, они узнали у полицейского, в центре города:

– Предки дяди Эмиля давали деньги на ее строительство, – вспомнила Адель, – они были банкирами кайзеров… – девушка почувствовала на запястье теплые пальцы:

– Адель… – он сглотнул, – если ты… – Тупица замялся, – если ты передумала, если ты меня не любишь, то не надо… – девушка хихикнула:

– Дурак. Я тебя никогда не разлюблю. Я подсчитывала, хватит ли денег тебе на галстук… – Тупица застегнул прожженную гарью, влажную после озерной воды рубашку:

– Видел бы меня мой командир, на заставе. Обойдусь без галстука, – он подмигнул Адели, – еще надо заплатить за завтрак, любовь моя. Хотя в приличное место, в таком виде, нас не пустят… – Адель вспомнила рассказ сестры о выпитом на берегу Северного моря шампанском. Девушка встряхнула головой:

– Ничего. Устроим пикник, на берегу Дуная… – она потерлась щекой о руку Генрика:

– Я тебя люблю, милый. Я сейчас… – каблуки простучали по булыжнику, Адель наклонилась над корзинами.

Выцветший шелк, потертый бархат, ласкали пальцы. Она вытаскивала на свет заштопанные чулки, облетевшие боа, из страусовых перьев, потерявшие застежки пояса и бюстгальтеры, старого атласа. Пахло нафталином и выветрившимися духами, Адель нащупала на дне корзины что-то кружевное. Вуаль спускалась с бархатной шляпки, цвета слоновой кости. Она вгляделась в рисунок:

– Брюссельское. Вещь сделали до войны, по моде тридцатых годов… – шляпку хозяйка нашла недавно, в забытой коробке, в кладовой магазина. На картоне, карандашом, она написала: «1938»:

– Год аншлюса, – подумала женщина, – евреи продавали вещи за бесценок, бежали из Австрии. Антиквары нажились, но я не антиквар, – она усмехнулась, – у меня и так в лавке все дешевое. Подержанный товар есть подержанный товар. Правильно, шляпка и платье, вечерний наряд. Их сдала женщина, высокая, красивая. Платье парижское, я его удачно сбыла, а шляпка завалялась… – на шелковой подкладке золотились стершиеся буквы: «А.Р».

Хозяйка разглядывала хорошенькую девушку, с потными волосами, в порванных чулках, в пестрящей пятнами юбке. Высокий парень, в жеваном пиджаке, курил, привалившись к капоту машины:

– Точно, беженцы… – насадив шляпку на голову, Адель посмотрелась в мутное зеркальце, привешенное к косяку двери:

– Словно на меня шили… – кружево развевалось под прохладным ветерком, – будет настоящая свадьба, даже с цветами… – к лацкану жакета она приколола белую розу. Тупица пытался отдать старику цветочнику, с ручной телегой, деньги. Тот отмахнулся:

– От заведения, – старик мелко рассмеялся, – в честь праздника… – Адель погладила мягкий бархат:

– Видно, что вещь дорогая, хоть ей и лет двадцать… – сунув голову в крохотный магазин, она поинтересовалась:

– Фрау, почем шляпка… – машина погудела, хозяйка поймала себя на улыбке:

– Парню не терпится. Пусть будут счастливы, она вся сияет… – женщина весело отозвалась:

– Берите так, фрейлейн. Это жених ваш, что ли… – девушка кивнула:

– Почти муж. Мы едем на нашу свадьбу, в синагогу… – хозяйка открыла и закрыла рот: «Прямо сейчас?».

– Именно так. Спасибо вам… – рассмеявшись, оставив на голове шляпку, Адель проскакала по булыжникам к машине:

– Все готово, – она устроилась рядом с Генриком, – заводите карету, господин Авербах… – виляя на выбоинах, форд устремился за поворот Юденгассе.

В кабинете раввина пахло воском, пряностями, крепкими сигаретами. Адель сидела на краешке уютного, обитого черной кожей кресла. Закинув ногу на ногу, девушка спустила на глаза вуаль:

– Нечего было бояться… – хмыкнула она, – никто не стал никуда звонить… – припарковавшись у дубовой двери, Генрик, недоуменно, сказал:

– Странно, здание выглядит, как жилой дом… – о венской синагоге Адель слышала от тети Марты, навещавшей Австрию с дядей Максимом:

– Они ездили в Линц, к мистеру Визенталю, – Адели стало неуютно, – они охотятся за беглыми нацистами… – она отогнала мысли о Вахиде. Адель знала, что, на самом деле, его зовут Вальтер Рауфф:

– Его нет, – уверила себя девушка, – и никогда не было. Он меня больше не побеспокоит, я забуду о случившемся. Я забыла, благодаря Генрику… – правое запястье больше не чесалось. Адель бросила взгляд на большие часы, с кукушкой:

– Синагогу возвели в начале девятнадцатого века. Тогда действовал закон, запрещавший возводить отдельно стоящие храмы, если они были не католические… – архитектор искусно встроил молитвенный зал, с балконом, внутрь обычного на вид жилого дома:

– Поэтому синагогу и не тронули нацисты, – грустно сказала Адель, нажимая на звонок, – они боялись, что огонь перекинется на соседние здания… – ожидая ответа, Генрик вздохнул:

– Здесь не осталось больше синагог, после войны и бомбежек. Но город восстановили, как Будапешт. Адель… – он пошарил по карманам, – а если нам откажут? У нас нет документов, дядю Эмиля оперируют, а если мы позвоним тете Марте, то никакой хупы не случится… – Адель подняла бровь:

– Это почему? Мы оба совершеннолетние. Инге и Сабина ни у кого не просили разрешения и мы не станем. Думаю, в общине не так много евреев, чтобы разводить бюрократию. С нами поговорят, вот и все… – из-за двери раздался надтреснутый голос:

– Иду, иду, имейте терпение… – как и предсказывал Генрик, они попали в синагогу к началу шахарита, утренней молитвы:

– Десять мужчин собралось, даже больше, – Адель прошлась по скрипящим половицам, – раввин дает нам двух свидетелей, синагогальное кольцо… – массивное кольцо, еле налезало на палец девушки:

– Тогда люди были ниже ростом, – весело сказал раввин, – перстень вернулся в общину… – незадолго до начала войны ценности из венской синагоги вывезли в Прагу, где нацисты собирались создать музей уничтоженного народа:

Склонившись над простым листом бумаги, раввин выписывал ивритские буквы:

– Но у нацистов ничего не получилось. Наш народ жив и будет жить…

Глава общины встретил их, надев тфилин, для молитвы. Адель заметила на левой руке пожилого человека синеватый номер. Девушка, разумеется, ничего не спросила:

– На фото он еще средних лет… – раввина сняли в окружении учеников еврейской школы, – до войны он знал дядю Авраама. Он упомянул, что его отправили в крепость Терезин, а больше он ничего не говорил… – услышав, что доктор Судаков застрял в Будапеште, раввин покачал головой:

– Я его хорошо помню. Он откуда угодно вырвется, чтобы добраться до Израиля… – раввин приложил к бумаге промокашку:

– Ваша хупа у нас не первая. После войны много выживших женилось. Они хотели… – оборвав себя, раввин добавил:

– Они все в Америку подались. Но вы, наверное, поселитесь в Израиле… – выяснилось, что фрау Марта и господин Волков, как выражался раввин, тоже навещали синагогу:

– Они приходили с господином Визенталем… – он полюбовался ктубой, – сделали большое пожертвование, на нужды общины. Какие у нас нужды… – раввин помолчал, – в городе остались только старики, вроде меня. Мы живем на пепелище, так сказать… – Генрик, мрачно, отозвался: