Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 17)

— Сколько в стопке каждой? – Марфа потрепала дочь по каштановым волосам.

—Десять, — подняла Лизавета серьезные глаза.

— А стопок сколько? – улыбнулась Марфа.

— Пять, — Лиза хлопнула себя по лбу, — пять десятков. О чем я только думала, матушка!

— Как быстрее на двор убежать? – Марфа обняла дочку. Лиза рассмеялась.

—Мы сим летом в подмосковную поедем?

— Нет, наверное, — отозвалась Марфа, — собираться надо. Мы в конце августа отплываем, через два месяца.

Петя, таща на веревке игрушечную тележку, зашел в кладовую. Мальчик требовательно сказал:

—Есть!

— Тяжелый ты какой, — Лиза поцеловала его в пухлую щечку. Посадив ребенка на колени, расстегнув рубашку, Марфа дала ему грудь.

—К осени отлучу, — решила она, — зубов у него много, совсем взрослый.

Покосившись на дочь, убирающую скатерти в сундуки, Марфа быстро посчитала на пальцах.

—К Рождеству я дитя принесу, тяжело будет на сносях кормить.

— Матушка, ты что покраснела? – Лиза повернулась.

— Жарко, распахни-ка ставни, милая, — попросила Марфа. Со двора доносился требовательный голос Прасковьи:

—Ты играй, как положено. Я вижу, куда стрела-то вонзилась. Ты побежала и ее в иное место воткнула!

Ленивый голосок Марьи ответил:

—Вот те крест, Параша, привиделось тебе!

— Закончила ты, Лизонька? – Марфа ласково поцеловала задремавшего мальчика. Длинные ресницы задрожали. Ребенок свернулся в клубочек на руках у матери.

—Отнесешь Петеньку в колыбель, — попросила она Лизу, — а то я расчеты для Феди еще не закончила, а он и придет скоро.

— Конечно, матушка, — Лиза подняла брата, Марфа распахнула перед ней дверь.

— Гонец на дворе, Марфа Федоровна, — позвала ее ключница, — из Смоленска грамотцу привезли. С Кремля от вдовствующей государыни, Марьи Федоровны, тоже прислали….

Подхватив сарафан, наскоро набросив платок на голову, Марфа сбежала во двор.

В горнице она первым делом опустила засов. Женщина распечатала грамотцу. В руку ей упала засушенная ромашка.

—Счастье мое! – прочитала Марфа. В голубом небе стояли легкие облака. С лугов у Москвы—реки пахло свежескошенной травой, дул свежий ветер.

—Счастье мое! Место для крепости мы выбрали. Работа предстоит большая, но, пока не закончим Белый Город, мы к ней не приступим. Когда вернусь, начнем с Федором чертежи стен и башен готовить. Стены я придумал трехъярусные, оных ни в одной крепости еще не делали. Завтра я еду на Москву, думаю, дней через пять доберусь. Я тебя, счастье мое, с Троицы не видел. Когда увижу, и не знаю, сколь буду тобой любоваться. Хотелось бы до конца дней моих. Детей поцелуй, никого не забывай. Тебя я люблю безмерно, потому что не придумали еще меры для сего. Вечно твой, Федор.

—Господи, — вздохнула Марфа, — как же так? Может, сказать все же? Я уеду и дитя принесу, а он даже не узнает?

Со двора донесся счастливый смех девчонок . Прасковья крикнула:

—Лизавета, айда с нами в лапту играть!

— Сие не для девочек, — строго ответила Лиза, — Петенька заснул, не кричите, разбудите его.

— Что это ты вышиваешь? – поинтересовалась Марья. Даже из горниц было слышно, как смутилась Лиза.

—Для рубашки ворот, — ответила она.

— Не иначе, как Феде, — язвительно заметила младшая сестра, — скучная ты, Лизавета, всю жизнь за пяльцами просидишь. Я хочу кораблем управлять.

— Девочки сие не делают, — вздохнула Лиза, — и хватит на дворе болтаться. Свою горницу уберите, разбросали все.

— А я... — встряла Прасковья, — я буду скакать на коне, и на шпагах драться. Матушка умеет и я тако же.

Марфа высунулась из окошка.

—Приберитесь, милые, и заниматься надо. Почитай с ними, Лизавета.

— Хорошо, матушка, — кивнула девочка, устроившаяся на крыльце с вышиванием. Марфа взялась за перо, чтобы закончить расчеты, но положила руку на живот:

—Хоша и нежданный ты, а все одно любимый,— сказала она тихо.

—Федосью я прошлым годом началила, а сама? Девке шестнадцать лет было. Ей голову и терять, а не мне с пятком детей по лавкам, но все одно потеряла.

Пасха была ранней, в оврагах лежали сугробы. Он приехал на Воздвиженку к вечеру. Призрачное московское небо расписало зеленоватой голубизной. Звонили колокола, от реки тянуло весенней сыростью.

— Давно вас не было, Федор Савельевич, — Марфа протянула ему тетрадь с расчетами, — что Федя принес прошлой неделей, я все сделала.

Зодчий улыбнулся. Из нелюдимого лицо его стало почти счастливым.

—Я на Пахру ездил, в каменоломни Камкинские, оттуда для Москвы белый камень везут. Помогал им новые штольни заложить. Держите, — он протянул Марфе охапку пролески, — в лесу первоцветов сейчас хоть косой коси.

Женщина опустила лицо в лазоревые цветы.

—Федор Савельевич, красивая Москва со стены вашей? Высокая она?

— Почти десять саженей, — ответил зодчий, — очень красивая, Марфа Федоровна. Посмотреть хотите?

— Можно? – удивилась она.

— Отчего нельзя, — серые глаза Федора Коня заблестели, — я Белый Город строю. Кому хочу, тому его и показываю. Приходите после вечерни. У нас в сие время шабаш, работу заканчиваем, тихо будет.

Велев Феде присмотреть за младшими, Марта надела невидный сарафан. Покрыв голову простым платком, она выскользнула из дома, когда колокола монастыря затихали. В избах вздували огонь, на Красной площади торговцы складывали товар. Пройдя мимо Троицкой церкви, женщина спустилась к наплавному деревянному мосту. Несколько дней назад Федя принес ей рисунок.

— Понте-Веккьо? – Марфа вспомнила флорентийский мост.

—Где была та лавка, — хмыкнула она, — кажется в середине по правой руке, если идти от Палаццо Веккьо. Я там эссенцию жасмина покупала.

— Нет, — Федя покраснел, — сие я придумал, как первый каменный мост на Москве-реке возвести.

Марфа закинула голову. Стена возвышалась перед ней, огромная будто горы. В начале устроили ворота, выходящие на реку.

Федор Савельевич ждал ее у крутой лестницы на леса.

— Высоты не боитесь? – спросил он. Подняв глаза, Марфа тихо ответила:

—Нет.

Ветер здесь оказался резким, бьющим в лицо. Над лугами в долине Сетуни закатывалось солнце. Освободившаяся ото льда река играла расплавленным золотом. Перед ней раскинулся уходящий вдаль куполами церквей и деревянными крышами город. Над Кремлем метались стаи птиц. Марфа указала на крутой склон реки.

—Я родилась в нашей старой подмосковной. В ночь, когда матушка меня рожала, случилась большая гроза с молниями. Одна ударила прямо в мыльню, где матушка была. Я на свет утром появилась. Батюшка меня взял на руки и показал мне город родной, мою Москву. Теперь вы, Федор Савельевич, сие сделали. Спасибо вам.

— Молния, — он вдохнул ветер, — Марфа Федоровна, я все думал, откуда вы такая? Вас небесным огнем пометило с рождения.

Женщина взглянула в его сумеречные глаза.

—Давно вы сие думали?

— С той поры, как вас в первый раз увидел, — просто ответил зодчий.

Порыв вихря сбросил с ее головы платок. Темная ткань упала на плечи, бронзовые косы забились на ветру. Она приподнялась на цыпочках.

—Знаете, Федор Савельевич, как сие, когда огонь внутри, но нельзя выпустить его? Дотла сгореть можно.