Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 44)

Заходя в устье Волхова, кормщики слаженно наклонили лодьи. Феодосия сцепила пальцы, спрятанные в рукавах опашеня. Почти пятнадцать лет прошло, как покинула она Новгород юной женой Василия Тучкова. Женщина смотрела на дальние купола церквей: «И вот возвращаюсь, боярыней Вельяминовой, с караваном лодей, с подарками отцу, с дочерью».

–Волхов—то шире Москвы—реки будет! – звонко сказала Марфа. Гребцы на струге рассмеялись. Бородатый кормщик, обычно угрюмый, широко улыбнулся.

– Права боярышня наша, даром что дитя, а глаз у нее вострый. И пошире Волхов, и поглубже. Если хочешь, дак у руля можно постоять…, – присев рядом с Марфой, он хитро посмотрел на Феодосию.

– Матушка, правда можно? – просияла Марфа.

–Посмотри на господин Великий Новгород, на гордость его, – разрешила мать.

Марфа знала, что кормщика зовут Никифор. Было у него три дочки:

–Столько, сколько ступенек на лестнице, – смешно показывал он ладонью от пола. Положив маленькие ладошки Марфы на руль, Никифор накрыл их своими большими руками.

– Не пужайся, боярышня, – велел он: «Правь, и пристанем прямо у ворот новгородских».

Над белокаменным городом парил золотой купол Святой Софии. Стоя в подмосковной усадьбе, на обрыве Воробьевых гор, глядя на Москву, Марфа чувствовала себя птицей. Здесь город поднимался перед ней, становясь все выше и величественней.

– Господин Великий Новгород, – пробормотала девочка: «Здесь дед Никита мой живет».

– Живет, а как же, – согласился кормщик: «Никита Григорьич по всей земле Новгородской славен».

Струг притерся к речной пристани. На борт поднялся седой человек, как две капли воды похожий на Феодосию. Поклонившись отцу, боярыня поблагодарила:

– Спасибо, люди добрые, за помощь, и заботу. Славно добежали до земли Новгородской.

– Благодарствуй, боярыня, здрава будь и ты и семейство твое, – отозвался Никифор.

Никита Судаков подошел к притихшей Марфе. Дед присел рядом.

– Ты и есть Марфа Вельяминова, внучка моя единственная? – серые глаза усмехнулись.

– Я есть боярышня Марфа, – девочка важно протянула деду руку. Никита Григорьевич, не удивившись, пожал ее.

–Добро пожаловать, боярышня.

Чудеса начались прямо у пристани. Марфа думала, что, как в Москве, их будет ждать возок, дабы не замарать боярам платья в грязи, однако от пристани к городским воротам взбиралась широкая дорога, выложенная бревнами.

– А где возок? – растерялась девочка.

– В Новгороде, внучка, пешком ходят, – объяснил дед: «Давай руку, на людей посмотришь, себя покажешь».

Марфа, позже видевшая великие города Европы, навсегда запомнила путь по новгородским улицам. Больше всего ее поразила чистота. В Москве даже у Кремля высились кучи грязи. На боярских дворах, у стен богатых теремов, валялись свиньи. Только здесь она поняла, почему мать строго выговаривала ей за беспорядок в детской.

Мать с дедом о чем—то негромко переговаривались. Марфа дивилась, как много людей вокруг, с каким достоинством они идут, неспешно, или торопясь, но никого не расталкивая. В толпе попадались люди в иноземной одежде. Многие, должно быть, тоже недавно приехавшие, озирались вокруг.

С Никитой Судаковым здоровались. Дед перекидывался со знакомцами словом—другим. До Марфы доносились обрывки разговоров о караванах в земли корелов, о навигации на Ладоге, о поставках рыбы с Белого моря.

Усадьба деда поразила ее непривычным порядком. Казалось, здесь нет ни одного бездельника. На Москве дворня часто сидела на завалинках, выстругивая щепки или лузгая семечки.

Оставив Марфу в детской горнице, мать велела ей прийти к трапезе через час. Феодосия перевернула песочные часы, стоящие на низенькой, под рост ребенка, конторке. Оглядевшись, девочка принялась рассматривать книги. Их было немного, но Марфа отыскала на полке пречудесные издания. В маленьком, но толстом томике на немного понятной Марфе латыни она увидела красивые карты чужеземных стран, с рисунками диковинных существ. Рядом стояла латинская грамматика. Марфа сначала подумала, что это та же книга, по которой она училась сама, но здесь задания были сложнее, а поля пестрили пометками. Детская рука писала спряжения глаголов и подчеркивала непонятные места.

На поставце стояла совсем невозможная вещь, деревянный шар с наклеенными на него картами. Карты Марфа видела и могла показать, где Москва, где Новгород, где запад и восток. Шар закрутился. Девочка восхищенно глядела, как под ее пальцем вращается маленькая Земля. Прижав к себе диковину, она заторопилась к взрослым.

– Что сие?

– Сие глобус. Он показывает дальние страны и великие моря, – степенно ответил ей дед.

– Почему он крутится?

– Потому что Земля наша крутится вокруг своей оси, тако же и глобус, – сказала мать: «Теперь причешись, вымой руки и приходи за стол».

За обедом Марфа ела молча, быстро. Кормили у деда просто, но очень вкусно. Свободной рукой она исподтишка вертела глобус, стоящий рядом на лавке.

Герр Клюге проводил Марфу до крыльца. Мать разговаривала у ворот с женой герра Иоганна, толстой, веселой фрау Матильдой. Девочка знала, что фрау Матильда ждет ребенка и что он сейчас в животе у фрау Матильды:

–Потом ребенок появится на свет, и она похудеет…, – думала девочка.

Ключница Ульяна по секрету рассказала ей, что в ночь, когда Марфа появилась на свет, случилась страшная гроза:

–Молния ударила в мыльню, где была боярыня. Начался пожар, мы боялись, что конец и тебе, и боярыне пришел. Но вернулся твой батюшка и перенес матушку на руках в терем. Там ты и родилась.

Марфа бегала посмотреть на след молнии. Старую мыльню сломали, на месте строения выросла высокая трава. Только небольшой выгоревший участок напоминал о ночи ее рождения.

Вот уже месяц Марфа Вельяминова училась. Историю и латынь ей преподавала мать, греческий и математику, дед Никита. Заниматься родной речью, законом Божием и пением она ходила в собор Святой Софии к строгому писцу Демиду и смешливому батюшке Филиппу.

Герр Иоганн Клюге взялся обучать ее немецкому и географии. Сам Клюге родом был из Колывани, а жена его выросла в Новгороде, в старой ганзейской семье.

Девочку захватила и понесла городская улица. Марфа вертелась, разглядывая прохожих, купола церквей, стаи птиц над головой.

– Зайдем сюда, – мать отворила калитку небольшого домика. В Новгороде дверей не запирали.

Их встретила сухонькая старушка с непокрытой по—домашнему головой. Звали ее Ефросинья Михайловна. Марфа ходила к ней два раза в неделю учиться варить настои, делать мази и перевязывать раны.

Ей дали сладкое яблоко и усадили за стол. Достав немецкую тетрадь, Марфа перечитывала записанные на уроке слова

– Что, Феодосия, думаешь?

–Все по—вашему вышло, Ефросинья Михайловна. Отекает она сильно, я на ноги ее посмотрела, прямо стволы древесные. Жалуется, что голова болит, в жар бросает и мушки перед глазами. Все, как мы и говорили. Когда ей срок—то?

– Хоша бы недельки две, а лучше три походить. Но боязно мне, я таких много перевидала. Ежели судороги начнутся, дак не выживет ни мать, ни дитя. Я ей велела лежать, сколь можно, и чтобы в горнице было темно и прохладно. Воду пьет она?

– Пьет. Я ей сборы оставила, один от отеков, другой от головной боли. По—хорошему, ей бы травок дать, чтобы схватки начались.

– Неделю погодим и решим, – промолвила Ефросинья: «Дитя жалко, первое все же. Я ее мужу велела, буде хоша один пальчик у нее дернется или глаз мигнет, сразу чтоб за мной посылали».

– Матушка, – спросила Марфа, когда они возвращались домой, – фрау Матильда сильно болеет?

– Сейчас сильно, – вздохнула Феодосия, – но как родит, и не вспомнит, что болела. Главное, чтоб родила, и чтоб дитя здоровое было.

– А Ефросинья Михайловна, она повивальная бабка тоже?

–Она меня еще принимала…, – кивнула мать.

– Сколько же ей лет? – ахнула Марфа.

– Да к семидесяти.

– А ты свою матушку помнишь?

–Нет почти, Марфуша, мне всего четыре годика было, как померла Марфа Ивановна. Твой дедушка торговал в свейской земле, а мы летом поехали на Ладогу. Вышли в озеро, поднялся шторм, лодьи на камни понесло. Матушка меня к себе привязала и прыгнула в воду. Она доплыла до берега, а назавтра у нее горячка началась, она и отошла.

Марфа ненадолго затихла.

– Я плавать умею. Ты меня научила?

– И я, и батюшка твой. Как ты дитя была, он тебя отнесет к Москве—реке и давай окунать в воду. Ты и поплыла, а потом я тебя учила.

Феодосию пронзила тоска по мужу:

–Хоша бросай все и езжай в Орешек. Дак нельзя, война еще начнется.

– Батюшка скоро приедет? – поинтересовалась Марфа.

– Как закончит дела, дак и приедет. Скорей бы…, – отозвалась Феодосия.

Никита Судаков ждал дочь в крестовой горнице. Отослав Марфу в светелку, Феодосия протянула отцу переданное Иоганном Клюге письмо из Колывани. Пробежав его глазами, Судаков вернул листок дочери:

– Будет война, сама почитай.