Нелли Леонтьева – Садовник и барыня. Петербургский дачный роман (страница 2)

Даша вздохнула с облегчением. «Слава Богу, — подумала она. — А то в прошлом году три чашки разбили, а на меня подумали».

Она уже взяла со стола вазу с цветами, чтобы уйти, но голос княгини остановил ее:

— Даша, ты здесь?

— Здесь, Ваше сиятельство, — ответила она, входя в комнату с вазой в руках.

— Ты лучше слушай и запоминай, — сказала княгиня без строгости, но с той легкой укоризной, которая была ей свойственна. — И потом сама проверь, чтобы ничего не забыть. Гребни мои, черепаховые. И помаду. И подушечку под спину, ту, что на диване лежит.

— Слушаюсь, Ваше сиятельство, — присела Даша. — А ножик для книг, с костяной ручкой? Тоже взять?

— Взять, — улыбнулась княгиня. — Какая ты памятливая. Я и забыла про него.

— Я все помню, Ваше сиятельство, не беспокойтесь — ответила Даша, и улыбнулась. — И лекарственные настойки, и шаль вашу теплую, хоть вы и говорите, что не замерзнете. А замерзнете — будет.

Княгиня посмотрела на нее внимательно и улыбнулась.

— Спасибо, Даша, — сказала она. — Иди.

Горничная вышла, притворив за собой дверь.

«Хорошая у меня хозяйка, — думала она, — только забывчивая. А наша забота — помнить. И сервиз тот, фарфоровый, и ножик для книг, и помаду, и подушку. И еще… — она замерла, вспомнив вдруг о том, что не спросила, — а украшения хозяйские, что из них-то на дачу брать?»

Она постояла с минуту, прикидывая, потом решила: спросит после обеда. Теперь — укладывать, перекладывать бумагой, запоминать, что куда положила, готовиться к дачной жизни, которая, она чувствовала это, в этом году будет совсем не такой, как прежде.

Глава 2. Сборы продолжаются

Княгиня услышала быстрые шаги, и в комнату вошла дочь Лиза. Она была уже одета в утреннее платье из тонкого батиста цвета слоновой кости, с высоким, закрытым воротом и длинными рукавами, которые застегивались на мелкие перламутровые пуговки. Платье это, сшитое к лету, было слишком нарядным для этого хлопотного утра, но Лиза любила его за мягкую, приятную ткань и за то, что оно шло к ее русой косе, уложенной сегодня в простую, но изящную корону вокруг головы. Несколько мелких завитков, выбившихся из прически, вились у висков и на затылке, придавая ее лицу выражение той особенной, утренней свежести, которая бывает только у молодых барышень после долгого, крепкого сна.

В руках она держала вышитый платочек-закладку и книгу, французский роман, который читала перед сном и теперь, видимо, захватила с собой, чтобы дочитать за утренним чаем.

— Доброе утро, мама, — сказала Лиза, подходя к столу и целуя княгиню в щеку. — Вы уже за делами?

— Да, мой ангел, — ответила княгиня, с трудом скрывая улыбку при виде дочери, такой свежей, такой нарядной. — Садись, пей чай. Мы с Николаем Степанычем почти закончили.

Лиза села на стул, положила книгу на колени и с любопытством посмотрела на дворецкого, который стоял у двери с блокнотом в руках и терпеливо ждал дальнейших распоряжений. Она знала, что мать не любит, когда она вмешивается в хозяйственные разговоры, но сегодня ей не терпелось спросить про пианино, неужели и его повезут из Петербурга, на подводе или поездом в багажном отделении?

— Мама, а мое пианино мы берем? Я без него на даче умру со скуки.

— Нет, Лиза, пианино я нашла внаем в Выборге взять, из музыкального магазина. Надеюсь, его доставят к нашему приезду. А ты ноты сама свои отбери да Николаю Степанычу отдай, он уложит.

Лиза просияла и, забыв о книге, взяла со стола булочку, отломила маленький кусочек и вопросительно посмотрела на Дашу, которая как раз принесла ей чай и молоко в сливочнике.

— Да, ноты надо взять, нотный альбом, тот, в кожаном переплете, где Шопен. Я его на даче разучивать хочу.

— Лиза, после завтрака возьми Дашу, она поможет тебе платья отобрать, а мы тут сами управимся. Платья, шляпки, туфли, книги и альбомы, и шитье, и ракетки для лаун-тенниса, Даша поможет.

Лиза допила чай, поднялась, поцеловала мать еще раз и, шурша длинной юбкой, вышла из комнаты, унося с собой книгу, платочек и запах своих духов, легкий, цветочный, как первые ландыши. Княгиня посмотрела ей вслед и подумала: «Какая она у меня взрослая. И какая еще девочка. Как же мало времени осталось, чтобы уберечь ее от всего: от разочарований, от ошибок, от той жизни, которая уже стоит на пороге и которой я не могу помешать».

— Продолжим, Николай Степаныч, — сказала она вслух, поворачиваясь к дворецкому. Но внизу у черного хода, уже стучали ломовые извозчики, и Николай Степанович, извинившись, пошел к ним отдавать распоряжения что куда грузить.

Княгиня подошла к окну, посмотрела, как по Никольской едут подводы и подумала: «Сколько всего мы возим. И кровати, и диван, и лампы, и самовар...» Внизу, у подъезда, она увидела двух ломовых; грузные, в серых армяках, с красными, обветренными лицами, они переговаривались с Николаем Степанычем. Синий диван, увязанный в веревки, медленно, словно нехотя, уплывал в чрево телеги; следом понесли сундук с постельным бельем, корзины, лампы, тюки с одеждой и книги.

Княгиня перевела взгляд на противоположную сторону улицы. Из соседнего дома, из квартиры генеральши Барановой, тоже выносили вещи: знакомую этажерку, обитую зеленым сукном, и кресло-качалку, в котором старый генерал любил читать газеты после обеда. «И они уезжают, — подумала княгиня. — И Долгоруковы, и Горчаковы, и Струве. Все, кто имеет хоть какую-то возможность, бегут из Петербурга в мае, кто в Царское, кто в Павловск, кто в Куоккалу, кто в Терийоки. Скоро здесь никого не останется».

Она представила, как через неделю улицы станут пустынными, как пыль будет стоять столбом на мостовых, а из-за Невы потянет смогом с заводов: Обуховского, Балтийского, с тех, что курили дни и ночи, отравляя воздух угольной гарью и серой. И в городе поселится запах торфа, горящего на окрестных болотах, терпкий, удушливый, который пробирался в самые плотные рамы и висел в комнатах до самого сентября, смешиваясь с запахом нагретой мебели и воска. И духота, та самая, петербургская, от которой не спасают ни открытые форточки, ни ведра с водой, ни веера. Духота, когда кажется, что нечем дышать и сердце колотится в груди, как птица в клетке, и нет сил ни читать, ни думать.

«И слава Богу, — подумала княгиня, отходя от окна и поправляя тяжелую прическу, — Слава Богу, что мы завтра уезжаем. Слава Богу, что там, в Куоккале, есть сосны, и ветер с залива, и этот чистый, прозрачный воздух, от которого кружится голова и хочется жить. Слава Богу, что кто-то когда-то придумал дачи».

Княгиня снова села за столик в гостиной, посмотрела на голубые обои, на портрет покойной матери в овальной раме, на тяжелые портьеры, которые скоро закроют на все лето, и почувствовала то особенное, смешанное чувство, которое бывает перед отъездом: и жалко расставаться с обжитым покоем, и радостно от мысли, что завтра и на все долгое лето она будет совсем в другом мире, среди роз и сирени.

Глава 3. Дорога

На следующее утро после чая княгиня Мария Николаевна вышла из спальни в дорожном платье, темно-сером, из шелка-дюпона с узкими рукавами и маленькой кружевной вставкой у ворота, и окинула взглядом прихожую.

Все было готово. Крупную мебель погрузили и увезли подводами вчера, а остальное, то, что поедет с ними поездом, коробки, корзины, чемоданы, еще с вечера унесли вниз, к черному ходу, откуда их должен был забрать ломовой извозчик и отвезти на багажную станцию Финляндской железной дороги. В квартире пахло мастикой, воском и пустотой, тем особенным, странным запахом, который вдруг появляется в доме перед долгим отъездом хозяев.

— Даша, экипаж подан?

— Подан, Ваше сиятельство. Иван давно у крыльца, лошади свежие, застоялись.

Лиза вышла из своей комнаты, тоже одетая и причесанная кверху по-дорожному. На ней было легкое пальто жемчужного цвета и шляпка с лентой, которую она завязывала бантом под подбородком.

— Мама, а книгу я взяла? Ну, ту, французскую?

— Взяла, взяла, — улыбнулась княгиня. — Я сама положила в твой саквояж. Идем, друг мой, а то на поезд опоздаем.

Они вышли на лестницу. Парадная, с чугунными узорами, статуями и зеркалом в простенке, еще хранила утреннюю прохладу. Швейцар Егорыч, старый, с медалью на лацкане, распахнул дверь настежь и поклонился.

— Доброго пути, Ваше сиятельство.

На улице, у тротуара, стояло ландо: легкая, рессорная коляска на двух лошадях, темно-гнедой паре, которую княгиня держала уже третий год. Кучер Иван, дородный, с окладистой бородой и важным, почти генеральским лицом, поправил вожжи и крякнул, увидев господ.

— На Финляндский, Иван, — сказала княгиня, когда Лиза уселась и поправила юбки.

— На Финляндский, Ваше сиятельство, — подтвердил он и чуть прищелкнул языком, тронул лошадей, не торопясь, со знанием дела.

Лошади пошли мягко, и коляска покатила по Никольской, Морской и дальше в сторону Литейного. Город в этот ранний час был почти пустым, дворники с метлами, редкие пролетки, городовой на углу, лениво провожающий взглядом проезжающие коляски. Пахло пылью и той особенной свежестью, какая бывает в Петербурге только в конце мая, пока лето еще не нагрело каменные стены.

Лиза сидела, откинувшись на спинку, и смотрела по сторонам с тем счастливым, рассеянным вниманием, с которым молодость смотрит на привычные улицы, зная, что скоро они останутся позади на целых три месяца.