Нелли Леонтьева – Садовник и барыня. Петербургский дачный роман (страница 1)

Садовник и барыня. Петербургский дачный роман

Садовник и барыня. Петербургский дачный роман

Глава 1. В городской квартире перед отъездом

В городской квартире княгини Марии Николаевны на Никольской было свежо и просторно. Май выдался на редкость теплым: Нева уже взяла в берега, сады за окнами цвели той торопливой, северной зеленью, которая в Петербурге всегда кажется чудом после девяти месяцев серости. Белые ночи стояли полные: в первом часу можно было читать без свечи, и странное, нереальное чувство наполняло душу, как будто время остановилось и не хотело уходить в темноту.

Княгиня сидела в угловой гостиной у открытого окна. Она была одна, в утреннем капоте из тонкой шерсти, длинные волосы после ночи уложены в свободные косы. Перед ней на круглом столике лежал небрежно надорванный конверт с угловатым, твердым почерком управляющего. Дача в Куоккале была снята еще в феврале, а присмотрена и вовсе заранее, прошлым августом, внесен задаток и составлен список мебели от хозяев.

Снимали, разумеется, по знакомству, через старую приятельницу княгини, знавшую все хорошие дачи в Терийоках. Хозяин, купец первой гильдии Федотов, держал ее для своей семьи, но в тот год уезжал за границу на все лето и сдавал дом, довольно дорого, крепко уверенный в том, что найдет хороших порядочных жильцов.

Располагалась дача в Куоккале, в полуверсте от станции, на высоком песчаном берегу, откуда в ясную погоду был виден залив, серый, холодный, но прекрасный той северной, сдержанной красотой, которую могут любить только те, кто провел здесь свои детские годы.

Дом был белый, деревянный, в два этажа и большой, во всю стену, остекленной верандой, выходившей на юг. Вокруг росли старые липы и березы, а перед крыльцом — два густых куста сирени, которые к концу мая уже отцветали, но все еще держали кое-где лиловые грозди, пахнувшие медом и чем-то горьковатым. Отдельно, в глубине сада, стояла беседка, увитая жимолостью, в ней можно было укрыться от полуденного зноя, читать, пить чай или просто слушать, как жужжат шмели на клумбах.

Перед домом хозяин дачи сделал ровную, выкошенную лужайку, на которой в хорошую погоду собирались играть в лаун-теннис. Позади дома, за аккуратной изгородью из жасмина, начинался яблоневый сад, старый, запущенный, но оттого еще более живописный, с зеленеющими кронами, под которыми даже в самый жаркий день лежала прохладная, густая тень. Там же, у самой ограды, стояла маленькая, сложенная из старого кирпича сторожка садовника, щели ее заросли темным мхом, а вокруг окон вился дикий виноград; такая неказистая снаружи, но должно быть очень уютная внутри.

Главной гордостью хозяина, впрочем, были оранжереи и розарий. Оранжереи: две большие, остекленные, с чугунными рамами, выходили на запад и прогревались солнцем с утра до вечера; там к концу лета наливались и спели персики, абрикосы и какие-то удивительные, желтые, как воск, сливы. Розарий же раскинулся перед домом, слева от веранды, и насчитывал не менее трех десятков сортов, от нежных, чайных, бледно-розовых «Мадам Луизы» до темно-бархатных, почти черных «Глория Деи». Дорожка от крыльца вела через розарий к калитке, а за калиткой, уже за садом, спускалась к реке Сестре, капризной, быстрой, с холодной, ключевой водой и песчаным дном. Там, у самого берега, на сваях, стояла купальня: маленький дощатый домик, выкрашенный в бледно-голубое, с мостками и лесенкой, уходящей прямо в воду.

Кроме большого дома, на участке стояли еще две небольшие постройки: гостевой флигель и старая, почерневшая от времени баня у самой ограды, где, по слухам, прошлым летом кто-то из гостей купца Федотова устроил игорный притон — но княгиня эти слухи пропускала мимо ушей.

Дача не была роскошной: ни колонн, ни лепнины, ни английских газонов. Но в ней была та особая, прелесть, которую ценят люди, уставшие от петербургской каменной тесноты: сосны у самого забора, песок под ногами, запах мха и тишина, в которой слышно, как падает шишка.

Княгиня, когда снимала эту дачу, долго колебалась — не дорого ли? — но потом, вспомнив прошлогоднюю холодную дачу в Лесном, махнула рукой: «Возьму. Для себя, для Лизы. Лучше раз заплатить, чем потом чинить и доделывать». Так мысли о деньгах привели ее к мыслям о муже.

Княгиня Мария Николаевна Мещерская не любила думать о муже. Не потому, что воспоминания были болезненны, просто годы в разлуке брали свое. Князь Андрей Дмитриевич Мещерский вот уже девятый год жил во Флоренции, занимаясь живописью, которую никто не покупал, и светской жизнью, которую никто не одобрял. Брак их, заключенный по любви, давно превратился в формальность: они не виделись, не ссорились, даже не писали друг другу, если не считать редких, сухих записок о деньгах. Князь аккуратно переводил жене установленное при разъезде содержание, не щедрое, но и не скудное, и этого княгине хватало на жизнь в Петербурге, на воспитание дочери Лизы и на достойную дачу в Куоккале.

Основным же источником ее дохода было небольшое рязанское поместье, доставшееся от матери: триста десятин земли, смешанный лес, речка, мельница и два десятка крестьянских дворов. Управляющий, старый Иван Ильич, присылал отчеты раз в месяц, и княгиня, стараясь вникать в цифры, делала это с трудом, арифметика никогда не была ее сильной стороной. «Слава Богу, — думала она иногда, сворачивая очередное письмо управляющего, — слава Богу, что я не завишу от мужа. Свое — оно надежнее». И она была права: свое — рязанское, с лесами и мельницей, — давало ей ту самую независимость, которую она ценила больше всего на свете. А муж во Флоренции, с его картинами, долгами и итальянскими графинями, был для нее не более чем далекой, почти забытой тенью, напоминавшей о молодости, которая прошла мимо, не оставив ни тепла, ни сожалений. Иногда, впрочем, по ночам, когда не спалось, она вспоминала его лицо, красивое, надменное, с вечной усмешкой в углах губ, и думала: «А что, если бы все сложилось иначе? Если бы он остался в Петербурге, если бы мы жили вместе, если бы…» Но она не заканчивала эту мысль, потому что знала: того, что было, не вернуть, и той жизни, о которой она мечтала в девятнадцать лет, никогда не существовало. Была только она, Лиза, петербургская квартира, а летом дача, и эта странная, полусвободная жизнь женщины, которая не вдова, но и не замужем, — жизнь, в которой можно было распоряжаться собой, своим временем и, главное, своим сердцем, которое, как ей казалось, уже давно не билось так, как в молодости.

В дверях тихо кашлянул дворецкий Николай Степанович, помогавший с переездом здесь в петербургской квартире, ему велено было подготовить и собрать княгиню на дачу.

— Ваше сиятельство, извозчики скоро будут. Ломовых двое, как вы приказывали. Что прикажете грузить сначала?

Княгиня подняла глаза. Она не любила суеты, но умела ее организовывать так, что суета становилась порядком, словно сама собой.

— Начните с кроватей, Николай Степанович. Мою и Лизы. Только те, что с медными шишечками, из моей спальни. Да не перепутайте: на дачу их повезем. Хозяева, говорят, оставляют свои, но я на чужих спать не могу.

Княгиня говорила негромко, но отчетливо, так что горничная Даща в соседней комнате, сделав вид, что поправляет скатерть на круглом столике, остановилась и прислушалась. Ей тоже нужно было знать, что госпожа велит брать с собой на дачу, а что оставит в городе.

— Слушаюсь, Ваше сиятельство, — ответил дворецкий.

— И постельное белье, — продолжала княгиня. — Все, что есть в комоде у Лизы. Простыни, наволочки, пододеяльники. То, с монограммами, не перепутайте. И подушки, те, с лебяжьим пухом. Да не все, две-три будет довольно.

Даша, стоя за дверью, мысленно кивнула. «Подушки возьму, — подумала она, — и еще бархатную подушечку, вышитую, которую княгиня любит под спину класть, когда читает. И одеяло стеганое, на случай если ночи будут холодные. В прошлом году барыня без него мерзли, а сказать не хотели».

— А из мебели? — спросил дворецкий. — Что прикажете?

— Синий диван из кабинета, — сказала княгиня. — И круглый столик к нему, красного дерева, на одной ножке. И лампу, ту, с зеленым абажуром. Без нее я вечером читать не могу, от свечей глаза болят.

— А книги, Ваше сиятельство? — спросил Николай Степанович. — С этажерки взять?

— Взять, — ответила княгиня. — Те, что в коже. И том с гравюрами «Старый Петербург» Пыляева, что на Литейном у Соловьего куплен. Остальные пусть ждут осени.

Даша, стоя за дверью, старалась все запомнить, загибая пальцы. «Книги возьмут, — думала она. — А ножик для книг? Ножик-то барыня забудет взять. Тот, с костяной ручкой, которым она страницы разрезает. Без него она читать не сядет, нужно будет положить».

Она хотела уже уходить, но тут княгиня замолчала, и Даша услышала, как дворецкий кашлянул в руку, осторожно, негромко, так он делал всегда, когда хотел задать неудобный вопрос.

— Ваше сиятельство, — спросил он, — а зеркала, а сервиз? Тот, фарфоровый, с золотом? Прикажете взять или побоитесь везти?

Княгиня помолчала. Даша замерла.

— Не возьму, — сказала наконец княгиня. — Дорога дальняя, тряская. Разобьют, жалко. Оставим в городе. На даче будем пить из того, синего, фаянсового. И самовар возьмем непременно наш, большой тульский. На даче, в холода он нас согреет, а хозяйский маленький, что с него, тепла нет совсем. Свое всегда лучше, Николай Степанович. Свое оно привычное.