Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 22)

Дождливым вечером я отправилась на встречу с кандидатом в мужья. Ловля женихов показалась мне не слишком приятным занятием, когда я брела по грязи к бродвейской конке, остановившейся через полквартала от того места, где я пыталась ее остановить. По прибытии в контору агент отвел меня в маленькую комнату и прочитал лекцию о достоинствах потенциального жениха:

– Он не какой-нибудь хлыщ, это хороший человек, который станет первоклассным мужем. Он президент двух горнодобывающих компаний, очень богатый и аристократичный, так что ведите себя хорошо. Пойдемте же.

Трепеща от предвкушения, я на цыпочках (и французских каблучках) последовала за ним, чтобы встретиться с образцом совершенства. Остановившись у двери, я сделала глубокий вдох и на корню задавила вырвавшийся веселый смешок, когда агент тихонько постучал в нее костяшками пальцев. Ответа не последовало, однако агент вошел, а я – вслед за ним. Он пробормотал что-то, вроде как представляя нас друг другу, и массивный длинный человек поднялся с дивана в другом конце комнаты. Дверь затворилась, и мы остались наедине.

Он был рыхлого телосложения, добрых шести футов и пары дюймов росту[24]. На нем был удобный костюм, однако он отнюдь не поспорил бы в элегантности с великолепным Берри Уоллом[25]. У него были темные волосы, бакенбарды и усы. Движения его были медленными и тяжелыми, чего никак нельзя было сказать о его языке. Ему было по меньшей мере сорок два года.

– Я не расслышала вашего имени, – произнесла я после долгой паузы.

– Меня представили как мистера Хога, но мое имя – Келвин Э. Пог. Я президент двух горнодобывающих компаний. Наш офис расположен на Бродвее, номер 61, а живу я в отеле «Барретт».

Вслед за этим мистер Пог в подтверждение своих слов предъявил мне два документа. Они гласили: «Сим удостоверяется, что мистер Г. С. Гилберт приобрел 100 акций …… горнодобывающей компании», и были подписаны: «Г. С. Гилберт, секретарь, и К. Э. Пог, президент».

– Я родился в Виргинии, – продолжал он, – мой отец был учителем. Я был еще ребенком, когда он переехал в Миссури. Он был очень умным человеком и играл на тридцати музыкальных инструментах. Сам я владею почти таким же количеством. Я был поразительно одаренным ребенком, люди приезжали за много миль, чтобы взглянуть на меня. Восьми лет я говорил и писал на латыни, а к десяти годам писал по-гречески. В восемнадцать я окончил Принстон. Да, я всегда был удивительно умен, – заключил он с самодовольным видом. – В жизни я пресытился славой, а теперь зарабатываю деньги. Я красноречивый оратор и в свое время много лет был владельцем и редактором газеты «Запад» в Сан-Франциско. Я хорошо известен как писатель, и люди настойчиво просят меня писать им письма.

– Как это прекрасно – писать! – выдохнула я восторженно и пнула столик, чтобы напомнить себе, что судьба этой статьи зависит от моего самообладания. – Но для кого же вы пишете – для этих противных ежедневных газет или для очаровательных почтенных журналов?

– Я пишу в «Сенчури»[26] и ряд других. Я весьма знаменит как литератор и как лектор, и если бы решил посвятить себя литературе, я заработал бы кучу денег, – ответил он с гордостью.

– Что вы говорите! Как это замечательно! – воскликнула я с выражением не вполне притворного изумления. – А я-то, глупышка, всегда думала, что письмом зарабатывают сущие гроши.

– О нет! – отвечал он с важным видом. – Есть такой Джон Говард-младший[27] – теперь-то он уже немолод, – так он в одной газете зарабатывал 25 тысяч долларов в год.

Мне снова пришлось проявить недюжинную выдержку. Его претензия на осведомленность о человеке, чьего имени он даже не мог назвать правильно, была для меня уже чересчур.

– Мы с Генри Джорджем[28] – закадычные друзья. Когда он был еще безвестен и жил в Калифорнии, наши с ним газеты на пару провернули великий земельный проект. Я помогал ему основать Общество по борьбе с бедностью, и мое имя значится 18-м в списке учредителей. Я светский лев и по этой самой причине оставил свет: мне наскучило бесконечное внимание, которым окружают меня все молодые леди.

– Вы знаете Талмэджа?[29] Он мне как брат! Когда он только приехал в Сан-Франциско, его ждал полный провал. Но потом за него взялся я – это моей газете он обязан своим успехом. В своей лекции именно меня он упоминает как выдающегося литератора, с которым он прогуливался по китайскому кварталу. Как-то раз в воскресенье, во время поездки в восточные штаты, я зашел к нему в церковь. Я не собирался беспокоить его после проповеди, но только я направился к выходу, как он позвал: «Иди сюда, Калифорния!» – и начал карабкаться ко мне через скамейки и все такое.

Минуты превращались в часы, а он все говорил. В конце концов я перестала его слушать и задумалась о других вещах. Когда я вернулась с небес на землю, он по-прежнему говорил. Я была изнурена и чувствовала дурноту от этого тягостного положения, поэтому дрожащим голосом пробормотала, что мне пора домой.

– Могу я увидеть вас снова? – спросил он.

«Нет, до тех пор, пока овсянка дешева», – поклялась я в душе своей, а вслух сказала:

– Здесь я с вами встретиться больше не смогу, а моя тетушка – такая чудачка.

Бедная воображаемая тетушка!

– Какую церковь посещает ваша тетушка?

– Методистскую, – ответила я неосторожно.

– Что ж, назовите мне имя ее пастора, и я заставлю его представить меня ей. Я уверен, она будет счастлива познакомиться со мной. Все всегда счастливы.

– О! – воскликнула я, осознав, что загнала себя в угол и мне нужно выкручиваться так или иначе. – Вы не знаете пастора моей тетушки. Он глубоко верует в миссионерскую работу, и в молитву, и в шитье, и в благословение курицы за ужином. Он поистине ужасен, – от этой выразительной картины я даже слегка содрогнулась, подумав об опасности, которой я чудом избежала.

Затем он сказал, что часто знакомится с женщинами в конках, в художественных галереях, на церковных благотворительных ярмарках и в нотных магазинах. Я заверила его, что не имею ни малейшего представления о флирте, и прибавила, что, умей я даже флиртовать, моя тетушка никогда не одобрила бы подобного человека. Он оставил меня на углу, не приподняв шляпы: так закончилось мое первое знакомство с потенциальным женихом. Я села в конку, проехала несколько кварталов, сошла и сделала крюк по пути, чтобы удостовериться, что за мной никто не следит.

В один из дней я под предлогом выбора заполучила журнал с описаниями и изучила там всех соискателей. Большинство мужчин использовали орфографию и грамматику самым причудливым образом. Жители Нью-Йорка по большей части грешили банальностью и однообразием, тогда как обитателей Запада отличала, по крайней мере, забавная искорка. Один мужчина в ответ на вопрос о наличии детей и возможных возражениях против вдовы с детьми написал «нед», а другой – «неа». Очень немногие отвергали вдов или возражали против одного ребенка, однако почти все возражали, если детей было больше. Некоторые ответили, что не возражали бы против мальчика. Один мужчина написал, что хочет жену, обладающую достаточным капиталом, чтобы открыть аптеку. Другой написал: «Я атлет, меткий стрелок, хорош собой и изумительно сложен. Девушка должна мне в этом соответствовать». Еще один мужчина был, очевидно, наделен отменным вкусом в религиозных вопросах, поскольку написал: «Моя жена должна быть стройной, подтянутой и очень энергичной. Она не должна рассчитывать превратить дом в филиал ИМКА[30] или „Приют пастора“».

Следующий кандидат оказался худым невысоким мужчиной, черноволосым и черноусым. Он выглядел как служащий похоронного бюро при полном параде: черный двубортный сюртук, сверкающие ботинки, шелковый цилиндр, легкое пальто, в руках – трость с большим набалдашником. Агент предупредил меня, что об этом мужчине знает немного, и предоставил судить самой. Я ответила, что вполне полагаюсь на свое суждение. «Мистер Холмс, мисс Гастингс», – и нас оставили одних. Он уселся в противоположном конце комнаты с робким и нервозным видом.

– Как вы думаете, мисс Гастингс, вы всегда будете любить своего мужа? – спросил он робко.

У меня были некоторые сомнения на этот счет, однако я уверенно дала положительный ответ. Он застенчиво улыбнулся и немного подвинулся вместе со стулом.

– Вы бы вышли замуж по любви, мисс Гастингс, невзирая на положение мужчины? – жалобно вопросил он.

Я снова с готовностью ответила утвердительно, он улыбнулся и еще подвинул стул.

– Привлекают ли вас темноволосые мужчины?

Я взглянула на его черную шевелюру и прошептала «да», бросив на него искоса трогательный взгляд. Очередная улыбка и движение стула.

Он был мастер задавать вопросы, и при каждом положительном ответе его стул слегка перемещался: наконец я заметила, что стул постепенно продвигается через всю комнату по направлению ко мне. Чтобы нарушить однообразие, я спросила его о кандидатках, с которыми он встречался до меня.

– Они мне не слишком понравились, – был ответ. – Последней было уже под сорок пять, и она была отталкивающей. Она непрерывно говорила о хлыщах, я почувствовал себя задетым.

Я рассмеялась от души, поскольку стала гадать, считает ли он хлыщом себя. Потом он сказал мне, что я ему очень нравлюсь, и попросил о новой встрече. У него была с собой брачная газета, и он показал мне собственное объявление: