Неда Гиал – Оборотни Сирхаалана. Дамхан (страница 3)

Бухвост и правда лукавил. Обоз был не деревенский, а присланный из города его новоиспечённым зятем, знавшем о лишних шелках. Ему для чего-то срочно понадобилась новая партия, и он послал две телеги с возницей и мальчиком-подростком в помощниках. До деревни они добрались без проблем, но в обратку до города не доехали. Верстах в семи от Топок на обоз напали волки, задрали лошадей и возницу. Мальчонке же каким-то чудом удалось сбежать и полдня он просидел на дереве, пока зверям не надоело его караулить, а потом бросился обратно к деревне. Добрался только поздно к вечеру, замёрзший вусмерть, ковыляя и оставляя кровавые следы на снегу, потеряв где-то по дороге один валенок. Немного отогревшись, он и рассказал, что случилось и где искать ту телегу. Искать-разведать, осталось ли чего, отправились лишь ещё спустя пару дней, чтобы, неровен час, самим на голодную стаю не нарваться. К тому времени волки обглодали лошадей и возницу до костей, а тюки с товарами разметали и частично погрызли, видимо с голодухи ища ещё что-нибудь съедобное. Но погрызли не всё. Часть свёртков с шелками удалось спасти, вот только в деревне об этом знали лишь несколько человек. На поиски пропавшей телеги отправились только четверо: сам староста, кузнец с сыном, как самые крепкие, и скорняк, как самый жадный и пронырливый.

Лет двадцать тому назад этот скорняк жил в другой деревне, по ту сторону Паучьей Расселины, бобылём, как сам баял. Потом там что-то произошло и то ли его прогнали, то ли сам ушёл и перебрался в Топки, не убоявшись даже хлипких мостков над кишащим пауками ущельем. Крепко, видимо, он там с односельчанами повздорил. Впрочем топовчане особой дружбы с сёлами по ту сторону Паучьей Расселины не водили, так что здесь он прижился, оженился, обзавёлся детьми, и вроде как ничем особенным не выделялся, разве что излишней прижимистостью – снега зимой не допросишься. Но вот он и им умудрился подгадить.

Староста досадливо поморщился, вспоминая: когда четвёрка смельчаков добралась до брошенных телег и собрала промёрзшие тюки с уцелевшим шёлком, тут-то скорняк и подбил их на неправедное. Вот ведь лисий язык! Соловьём заливался про то, что у него дочери поспели на выданье, а староста поиздержался недавней свадьбой, да и кузнеческому сынку будет что невесте подарить, на лишние-то денежки. А шелка эти он как-нибудь со своими шкурами в город отвезёт, другому купцу продаст, чтобы в деревне никто не прознал, и денежки потом между собой поделят. Нет, с деньгами он не обманул, привёз как обещал и даже не стал требовать бо́льшей доли за то, что это он отвёз шелка в город, хотя староста был уверен, что далось это жадному скорняку с трудом. Но видимо тот рассудил, что молчание подельников стоит дороже. Хвала богам, хоть мальчонка – помощник возницы – так застудился, что несколько дней промучился жаром и бредом, а потом и вовсе помер. Ничего рассказать уже не сможет. Вот только, пожалуй, теперь их хитрость им всё-таки аукнется. Была бы совесть чиста, можно было бы всю деревню всколыхнуть: овцы-то, хоть и выпасались одной отарой и зимовали в общинном хлеву, принадлежали отдельным семьям! И дань платили каждая по очереди, или договариваясь между собой, ежели у кого проблемы возникали. Если что, припугнули бы нелюдя, небось побоялся бы оборотень с ними со всеми связываться. А так и не повозмущаешься особо, а ну как пошлёт своих служек по погребам шарить, да наповытаскивают они чего, опозорят перед всей деревней. Вон как одного из них наглаживает. На коленях у Дамхана действительно копошилось мохнатое существо, которое он задумчиво поглаживал, наблюдая за старостой. Размером с кошку, да только о восьми лапах. Бухвост содрогнулся и поспешно отвёл глаза. А ежели селяне его милостью прознают, что их четвёрка за счёт остальных поживилась, могут и своими овцами расплачиваться заставить, а то и ещё похуже. Кузнецу-то обойдётся – он лет десять-двенадцать тому назад так показал, что сам кого хошь проучить сможет, что некоторые до сих пор при виде его кулаков болезненно кряхтели. А вот старосту, пожалуй, нового изберут, старого же хорошо если в Топках жить оставят.

– Так эти серые поганцы ещё и в хлев забирались, – наконец продолжил Бухвост, – пяток овец порезали… Так что нет у нас лишних, овец, нет!

– Так может вам ведуна позвать? – с напускным сочувствием спросил собеседник. – Глядишь дешевле оборотня выйдет.

Староста неприязненно сверкнул глазами, но тут же поспешно отвёл взгляд, пока гость ничего не заметил. Подобная мысль ему в голову уже приходила, вот только ведуны уже лет триста обходили деревню за версту, а то и все десять. И чёртов полуночник это прекрасно знал!

Собственно с ведуна всё и началось. Чуть более трёхсот лет назад здешние места были совсем глухими, лишь три небольших деревеньки – Паучьи Бочажки, Весёлки и Топки – прятались в лесной чаще. Старики сказывали, что нечисти в те времена здесь особо не водилось, даром, что вокруг лишь леса да болота. Разве что между Топками да двумя остальными деревеньками пролегала Паучья Расселина: длинный, каменистый провал в земле, населённый крупными пауками – размерами от мыши до небольшой собаки. Соседство было не самым приятным, но ровным. Жители деревень и обитатели расселины друг друга большей частью игнорировали, пауки не заходили в деревни, селяне обходили расселину стороной. Сами Топки находились тогда чуть дальше на север, староста поёжился, вспомнив, что сталось со старой деревней, звавшейся нынче Гиблыми Топками. В те времена рядом с деревней жил ведун, с хворями ходили к нему со всех трёх деревень, но жил он именно рядом с Топками со своей внучкой. Нечисть отваживал, хвори лечил, внучку обучал премудростям – готовил на смену себе. Вот только потом ведун за что-то озлился на деревню, за что в Топках никто уже и не помнил. Поговаривали, что попросту к старости лет совсем с ума сжился, иначе как объяснить, что он ближайшую к ним верею[2] затемнил? Магические возмущения для начала вспучили болота. Половину деревни стремительно поглотила топь, хозяева даже не успели покинуть дома. Жители же второй половины – кому удалось спастись – были вынуждены переселиться подальше, поскольку деревня продолжала сползать в трясину. Когда же магическая буря затихла, к затемнённой верее со всей округи мотылями на огонёк потянулась нечисть, да из болота полезли бывшие соседи-утопленнички. Сам ведун погиб в устроенном им колдовском хаосе, его внучка тоже как в воду канула. Оно и к лучшему – несладко бы ей пришлось от рук выживших жителей Топок. Правда, по словам волхва, появившегося в Весёлках десятилетия спустя, им ещё повезло, что ведуну не под силу было открыть в верее портал в Преисподнии, иначе упырями да кикиморами дело бы не обошлось.

Вот тогда-то и объявился Хозяин Паучьей Расселины: оборотень, второй ипостасью которого был саженный паук, или как он себя сам называл – араней. За относительно небольшую плату – по овце в месяц с деревни – он предложил Паучьим Бочажкам и Весёлкам разобраться с нечистью и держать её в узде и впредь. Исправить верею ему, по его словам, было не под силу. Новые Топки, по непонятной причине, он сначала полностью обошёл вниманием, её жители сами пошли к нему на поклон, когда осознали, что бывшие соседи из старой деревни просто так им заново отстроиться не дадут. Оборотень долго не соглашался, уступив, только когда просить пришли и из Бочажек и Весёлок – им до Гиблых Топок было дальше, но утопленники взялись наведываться и к ним. Первое время ему пришлось несладко, сказывали даже, что в одной из схваток он чуть не погиб, но постепенно ему удалось и усмирить затопленную деревню, и отвадить прочую излишне нахрапистую нечисть. Постепенно жизнь в окрестностях вернулась в спокойное русло, люди свыклись с присутствием оборотня, установили с ним вполне добрососедские отношения, и он в какой-то момент даже начал снабжать все три деревни шёлковыми нитями невероятной красоты и прочности, выпряденными его ме́ньшими, как он называл остальных пауков, обитающих в расселине. Впрочем, по-настоящему добрососедскими отношения у аранея были только с Бочажками и Весёлками, там он нередко появлялся в своём человеческом облике. В Бочажках же и вовсе присмотрел себе невесту – вдову, что по легенде выхаживала его после особенно тяжёлого поединка. Собственно после того, как она ушла к нему в Расселину, Бочажки и стали называться Паучьими. К Новым Топкам же араней относился прохладно и старался без надобности туда не заглядывать. И если Бочажкам и Весёлкам шелка он предложил сам, то Топкам опять пришлось идти к нему на поклон и просить оказать им такую же милость, чтобы хоть как-то поправить своё бедственное положение. С двумя деревнями по ту сторону Расселины у топовчан отношения тоже особенно не складывались. За триста лет, прошедшие с затемнения вереи, пожалуй, не было случая, чтобы кто-то с ними породнился. В чём была причина подобного прохладного отношения к ним, в Топках никто уже и не помнил, да и не интересовался, предпочитая держаться своих.

Со временем во всех трёх деревнях навострились ткать шёлк на продажу, наездили дорогу в ближайший город, где сбывали переливчатые ткани купцам, деревни разрослись, да и места перестали быть совсем уж глухими. В Весёлках, самой большой из трёх деревень, даже отстроили святилище и там же поселился свой волхв. Оборотень, впрочем, никуда не делся, служители богов, судя по всему, против него ничего не имели. Нынешнего весёлковского волхва староста как-то даже видел у Паучьей Расселины, о чём-то толкующим с Дамханом, потомком того, первого аранея. Верею волхвы исправить то ли не могли, то ли не хотели, и араней, а впоследствии и его потомки, продолжал исправно собирать дань с деревень за защиту от нечисти. Староста неприязненно покривился: небось если бы «родственники» о чём попросили, то оборотень бы их уважил. Дамхан, наблюдавший за ним, слегка усмехнулся. Мыслей он читать не умел, но уже достаточно имел дел с Новыми Топками, чтобы примерно догадываться о чём думает его собеседник. Он прекрасно знал, что здесь его боялись, и что, несмотря на страх, постоянно пытались хоть как-то, хоть по мелочи надуть или схитрить. Оборотень едва заметно дёрнул уголком рта: не надо было одаривать их лишними шелками, думал, может, успокоятся – нытьё о том, что аранеи незаслуженно предпочитают Весёлки и Паучьи Бочажки ему порядком поднадоело, но в результате он только раздразнил их жадность. Если по другую сторону расселины к нему относились ровно, кое-где даже с приязнью, и дары воспринимали именно как дары, то в Новых Топках он, пожалуй, ещё и виноватым останется, если в этом году они получат меньше. Глаза аранея на мгновение сверкнули переливчатым огнём: давно бы уже послал ушлых сельчан к лешему, пусть бы сами о себе заботились, однако с них станется в отместку какую-нибудь подлость устроить, чай, не впервой. Он-то в отличии от топовчан прекрасно знал, отчего ведун тогда «беспричинно» озлился: несколько молодых повес надругались над внучкой ведуна, встретив её в лесу одну, за сбором лечебных трав. А когда старик пришёл в деревню, призвать негодяев к ответу, родичи встали за отпрысков горой и, слово за слово, наговорили ему таких мерзостей, каких пожалуй даже кикиморы постыдились бы. А под конец и вовсе погнали прочь, поколотив. Ведун же оскорбления не простил… Собственно именно поэтому поначалу предки Дамхана игнорировали Топки, не желая связываться с подонками. Сами же топовчане, разумеется, предпочли «забыть» про свою неприглядную историю, а если и помнили, то представляли внучку ведуна не иначе, как гулящей девкой. Араней досадливо дёрнул уголком рта: был бы его предок чуть по-упрямей, то может жители этих проклятых Топок вымерли бы ещё тогда, или хотя бы убрались прочь из этих мест. Нынче же ему приходится с ними якшаться, чтобы хуже не сделать. К оборотням и так в последнее время в Чернополье как-то не очень относиться стали, слухи всякие поползли… А уж он-то с точки зрения людей и вовсе страховидло, паучье отродье… Волком оборачиваться было бы и то лучше.