#неболотина Здоровец – Ракеты обычно летают в обед (страница 2)

– Вы задумывались о том, красивы вы или нет? – врач вглядывается в эмоциональную рябь на лице пациентки.

– Нет. Зачем? Мне было достаточно, что я похожа, отец радовался, что я даже очки поправляю бабушкиным движением.

***

"Это твой дед, папин отец",– бабушка протягивает Лике фотографию, любит экскурсии по альбомным закромам. Фотография каждый раз пугает. До Менделя и его генетических законов с горохом еще далеко, но столь ярко сходство не нравится. Маленький папа с отцом. Остановленный в своем беге в минус бесконечность мальчишка так старательно копирует "батю", что Лика каждый раз мерзнет, разглядывая снимок. Красавец дед будет пить и умрет от туберкулеза, а его сын выносить нажитый матерью хрусталь на рынок возле дома. Спиртное станет лить в чайные чашки, но до этого еще лет двадцать. А пока они просто слишком похожи, до изморози на спине. "Все письма ему писал, просил, чтобы я отправила",– оптимизм в бабушке как пена от кваса, шапкой поднимается над обстоятельствами. Маленького отца – мальчишку с пухлыми коленками – жалко.

"Ты что никогда-никогда папу не видишь? А на Новый год?" ,– одноклассники обступили толпой, школьный коридор. Слишком много света от окон, слишком прямой вопрос. Отец через два перекрестка и три светофора. У него третья жена и приемная дочь с косами. У нее косы и банты, у Лики папина родинка и сны.

"Знаете, доктор, когда мои родители развелись, мне казалось, что отец ушел, потому что у меня не было кос с лентами", – Злыдня снова в этом кабинете с игрушками, ныряет в воспоминания.

Банты стали преследовать Лику в 13 лет. Перекресток, лето, солнце мешает. У мамы в коляске чужой ребенок, она домработница и няня. Отцовская машина. На заднем сиденье девочка, белые банты в косах. Лике мамины объяснения не нужны, она точно знает, кто это и куда едет. В памяти камень, кинутый в этот затылок, в эти косы.

"Я точно помню, что кинула, доктор, мама говорит, что я просто сильно побледнела", – Злыдня рассказывает почти отрешенно, без надрыва.

Без надрыва все пыталась объяснить и бабушка. Семейный пасьянс. Да, сын развелся, во второй семье осталась дочь Лика. Бабушка помогает, раз в месяц дает деньги.

"Яблоки дома есть?" – после развода яблоки казались отцу гарантией счастья. Выходит, счастье по тогдашнему семейному курсу стоило 45 рублей за кило. Яблоки были редко. Мамино представление о детской радости умещалось в пирожном "Наполен". Лет в 18 Лика купила сразу двоих полководцев, "трубочку" и "корзинку". Она вообще долго не могла наесться после развода родителей. Еда тогда была хорошим маркером. Соевый белок – блеклая нищета, прикрывающаяся стружкой тушеной моркови. Гречневая каша – аргумент матери к тезису: "В жизни не может быть сразу все". Если теплая юбка на зиму, значит потом неделями гречка. Это "если" Злыдня искореняла во взрослой жизни всеми силами.

В детстве отец учил Лику играть в шахматы, завораживала логика. Особенно не преуспела, но ко многим ситуациям потом относилась как к расстановке фигур на доске. Иногда ждать развязки партии приходилась десятилетиями. Отец сделал ход, когда Лике было 13. Посадил на колени, сказал: "У меня родилась дочь, ты уже взрослая". "Взрослая", мыла посуду и плакала. И отец, и бабушка были уверены, что играют по правилам. Правило придумали такое: у отца новая семья, общение с Ликой за двоих взяла на себя бабушка. Бабушка семейную историю старательно штопала. Ей вообще хорошо удавалось рукоделие, кроме вязания. Пятка на носках всегда "гуляла", шарфы получались теплые и пушистые, но тоже со смещенными пропорциями. То худые, как школьники после ангины, то короткие и широкие. Из вышивки бабушка уважала гладь. Под аккуратные стежки прятала пятна на скатертях, прорехи наволочек. Рукодельный талант достался бабушке уже в усеченной форме, как краткое прилагательное. Прабабушка вышивала наволочки в три нитки крестом, смотри хоть изнанку, хоть лицо. На могиле своей матери-рукодельницы бабушка выкладывала крест из пшена.

"Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склоняясь…" – бабушка, похожая разом на все фотографии из семейного альбома, поет. Отмечали годовщины смерти прабабушки и прадеда, садились за стол в Дни рождения. Застолья всегда заканчивались этой рябиной. В комплекте к песне шла вышитая скатерть и обязательно тарелки с петушками, бабушка учила Лику раскладывать на них веером колбасу и сыр. По песням-ориентирам Лика и жила. За столом еще часто исполняли про стежки-дорожки, по которым кто-то прошел с миленьким.

После бабушкиной смерти уцелели три тарелки. Злыдня мыла их и пыталась понять, таким ли плохим человеком был отец.

"У вас были сложные отношения?"– врач ищет болезненные точки.

"Почему? Просто ему нельзя было задавать неудобные вопросы", – пациентка искреннее удивлена.

"Вы пробовали ему что-то высказывать?" – психотерапевту нужно дорисовать картину, понять.

"Как? Там сводная сестра занимается плаванием, а у брата хороший английский".

Нитки-мулине бабушка связывала в толстые косы, переходы в вышивке делала плавные, выверяла оттенки, полутона. Лика часто приходила к ней со сжатыми губами и выпытывала одно и тоже

– Почему папа меня больше не любит?

– Что ты, он любит, просто ты уже большая, а там маленькие дети. Ты выросла,– бабушка вышивает настилом грудку у снегиря, ниточка к ниточке.

Несколько таких вышитых работ и парадную скатерть с кистями Злыдня забрала в свое новое жилье.

– Доктор, как это объяснить. Почему отец ушел и практически не интересовался мной, ведь мы жили через два перекрестка?

– Есть люди, Лика, напрочь лишенные моральных качеств. Наверное, у него не было отцовского инстинкта, – ответ не оставляет вариантов.

Врач видел перед собой успешную молодую женщину с очень выразительной речью. Злыдня встречала в зеркалах свой растерянный взгляд и пока был жив отец, на каждой лестнице хотела спросить: "Почему ушел?".

Профессию Лика выбирала в 14 лет. Журналистику. "Сначала опубликовали в газете отрывок из школьного сочинения, потом еще что-то, потом еще. Я просто хотела, чтобы меня заметили. Надо же было как-то выделиться на фото этих белых бантов, с которыми жил отец", – Злыдня объясняет.

В криминальный морг в начале июня вез таксист-лихач. Зал был почти пустой. Злыдня встала подальше от гроба и стала смотреть. Она очень любила смотреть на отца. Не важно, что он делал: курил, сидел за рулем "Жигулей", тянул за обедом руку к стакану с зубочистками, расправлялся с костью из борща.

Сейчас, он, казалось, спал. Злыдня смотрела, а Лика внутри просила: "Пап, забери меня с собой".

"Рановато собралась",– недобрая усмешка явно слышалась в сумерках зала. Пахло крайней степенью определенности, приходившие попрощаться в тонкости семейного расклада не вникали, повторяли одно и то же: "Где его дети?".

В стекло билась муха. По ту сторону морга было лето, на главной улице города голосила свадьба, эхо множило оптимизм. Под гул чужого счастья Злыдня завыла. Только тогда пришедшие с гвоздиками и гладиолусами признали в ней еще одну дочь.

Сначала умерла бабушка, потом отец. Внешне не случилось ничего. Просто в волосах появились седые блики, а потом залысина. Слева. Бабушку Лика видела в последний раз примерно за месяц до смерти. Она философски ела дыню. В квартире больше не было методичной чистоты. Бабушка напоминала полководца, думающего о сложной перегруппировке. Тогда как единственной целью было надеть на отекшие ноги носки. Главный ее воин спал пьяным в парадном костюме. "Что же делать, если я так его люблю?"– бабушка смотрит на внучку, а та на заплеванный дынными семечками ковер.

"Знаете, доктор, тогда у меня появился этот страх. Вот так проиграть свою жизнь, остаться с одной картой любви на руках", – во врачебном кабинете наступила тишина.

Умерла бабушка в ноябре, под утро. Отец получил вольную – квартиру в наследство. Эпоху матери сын уничтожал даже с неким артистизмом. Вылил рыб из аквариума, хрусталь продавал на рынке возле дома, сигаретный пепел стряхивал в кухонную раковину. Эта страстность – мать копила рюмочку к рюмочке, а сын уничтожил в одиноком разгуле – поразила больше всего.

Большеглазая старшая сестра позвонила через полгода после отцовской смерти. Назвала девичью фамилию и попросила "все убрать в квартире". Наследовали на четверых. Наследство после себя отец оставил небольшое, но выразительное. Бутылка возле кресла, сгоревшая яичница на сковородке в кухне, неоплаченные коммунальные счета. Злыдня сгребала мусор, стараясь не глядеть, чтобы не запомнить. А Лика думала, что можно взять на память. Нашла медицинское заключение, буквально за неделю до смерти отца выписали из больницы. Бумага сомнений не оставила – в результате мальчик с пухлыми коленками практически повторил судьбу своего "бати". Рядом лежали складные "кусачки" для ногтей, отец носил на связке ключей, Лика забрала на память.

Больше всего в своем новом жилье Злыдня не любила зеркальный шкаф прошлой хозяйки. Вот и сейчас проснулась, и уткнулась в отражение. Тени по утрам не маячили, но вспоминались сны. Главный ночной кошмар – отца едят крысы. От этого миража помогала только "Отче наш", единственная молитва, которую знает. Ее всегда читала бабушка, заканчивая так: "Дай здоровья моей внучке".