#неболотина Здоровец – Ракеты обычно летают в обед (страница 1)
#неболотина Здоровец
Ракеты обычно летают в обед
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧЕРЕЗ ДВА ПЕРЕКРЕСТКА
15 лет до финала
– Что вас беспокоит? – психотерапевт смотрел дружелюбно, с легкой усталостью.
– Боюсь ходить по лестницам. В верх еще ничего, в вот в низ.
– Все лестницы пугают?
– Нет. Мраморные, широкие, плиточные, деревянные, винтовые. Боюсь гололеда.
– Вспомните, когда именно вы испугались. 11 лет назад? Вот и вспомните, нужен сам момент.
В дверях пациентка обернулась.
– Что-то еще?
– Нет.
В квартире пахло сладкой химией, эффект обеспечивал некачественный пластик. Запах ловко заползал в нос и бил по вискам. Но хуже было другое. Голоса, их в новом жилье было много. Кричали и требовали вещи. Жестяная коробка из-под конфет, кажется, шоколад до сих пор на зубах, отец вез из Польши. Шкатулка с нитками глядела карими глазами, синим укором горько шептала конфетница простого стекла.
Души прошлых владельцев вещей, может и успокоились… Бабушкина только кружила, оберегала и иногда целовала в макушку, тогда приходил покой. Души, может и успокоились, а вот вещи спорили, выставляли старые раны, кокетничали при редком солнце, хвастались. Они хотели правды, эти вещи, они не хотели покоя и рутины бытового применения.
Хозяйке квартиры минула 31 весна. Худоба, резкие брови и злой язык. Злыдня. По утрам сама с собой ругалась в отражении зеркала. Зашла в квартиру, повесила по гвоздям пару фото и начала вспоминать. Губы только сжала покрепче, да дверь проверила – закрыто. Воспоминания, они живые. Вот под пальцами обивка табурета в бабушкиной прихожей.
"Скажи же, дочка, что я не виноват?" – спрашивает отец, ему 36, брови хмурит.
По маленькому городку на самой границе с Китаем ходят еще две пары таких бровей. Брат и сестра. Сводные. Кто и зачем сводил? Губы еще плотнее – не дать прорваться ненависти, за которой пустота-пустыня.
Теперь хронология, пора нанизать на леску кое-какие события. В молодые годы женился парень. Брови, кудри, физмат за плечами, любовь к музыке и алкоголю. Женился, развелся, осталась дочь. Большеглазая девочка-дочь жила себе на фотографиях в бабушкином альбоме, по которым Злыдня 30 лет скользила взглядом, особо не задерживаясь. Парень разведённым ходил не долго. Женился, родилась дочь (та самая, что плачет, клянет со сжатыми губами), в браке задержался на 11 лет, развелся. И снова отношения. Официально не оформлял, но детей родил. "Выродил", – выплюнула Злыдня в химозный сентябрьский солнцепек своего нового жилья.
А выродки жили, не тужили, мелькали родными проклятыми бровями (когда отец умрет, она все будет смотреть на подпалину на этих бровях), сводную сестру боялись и ненавидели.
Неудачи всегда пахнут подгоревшей кашей, а лестницы сквозняком. Это у Злыдни так, лестницы она находит по запаху. Лестницы – это сквозняк, пыль, одиночество. И еще те стихи, где про мороженое из сирени. Северянина учили на четвертом курсе. Так оно и связалось у нее: Северянин, дурные новости, пыльные ступени, пролет. Кто усмехнулся ей тогда из пустоты и пыли? Так и взяла как знамя насмешливые строчки про сирень и несет уже 11 лет.
Страх живет в икрах ног. Смерть – это уснуть и не проснуться, в детстве Лика думала именно так. Это был страх бабушки-сердечницы. Страх мыться одной, никаких ванн, только душ. То, что бабушка всю жизнь живет со страхом, Лика тогда не думала, до глухоты была сосредоточена на себе.
Только однажды ноги, резво отстукивающие ступеньки, сбились со счета. Сразу. Сначала выплыла эта привычка ходить "приставкой", как ребенок, ноги по одной ставить. Потом она стала настоящим архитектором. Могла по фасаду здания сказать, какие там лестницы. Плитку – эта любимицу провинциальных улиц – ненавидела. Если в городе что-то строили, на нее нападала тоска. А строили много.
"Если бы в нашем городе были только одноэтажные здания, вас бы никто не лечил", – сказала ей самая первая врач. "Архитектура – это застывшая музыка",– нашел метафору другой.
А она тосковала. У страхов, знаете ли отличный аппетит. Страх съел уверенную походку и любимые шпильки, и цыганскую юбку, длинную, с бахромой. Страх вычертил за нее маршруты.
*** На кладбище тепло, легкий ветер, венки. Память, которая так любит буксовать, торопливо стирает полгода после смерти бабушки, смахивает, как смахивают вскользь широким рукавом крошки со стола. У бабушки кстати крошек не было. Был синий стакан под салфетки. Стакан особенно стоит в глазах. Пузатый бок, впадинки-вмятины, глубокий цвет. В первую неделю после смерти бабушки хотела забрать, Лика уже и дело стакану придумала – хранить карандаши. Пришла бабушка, встала за спиной, в тишине послышалось: «Не смей».
Они в первую неделю любили это: приходить и говорить, выглядывать из зеркал, мелькать за окнами тенями. Лика это сумасшествием не считала.
Прийти и встать. Много смысла вкладывала бабушка в эти слова последние лет двадцать. Прийти и встать. После смерти бабушка вместе с Ликой шла за гвоздиками, над кварталом слышалось: "Нахожусь, хоть теперь нахожусь…"
До 11 лет Ликина жизнь кварталом и была очерчена, родители так покупали квартиру, чтобы рядом. Через светофор друг от друга две панельные пятиэтажки, полинявшие с годами, окна под одинаковыми решетками, в детстве чугунные цветы на окнах нравились, теперь режет руки, если пытается мыть. Если моешь старую спину, пораниться сложно. Ребра выпирают местами, но каркас обтянут надежно. Рукам мыть весело. Юность только крепнет в своей хватке, если смотрит на старость.
"Дай бог тебе здоровья, дай бог…"– бабушкина присказка над мыльной пеной. Руками в седые волосы, подбадриваешь, улыбаешься от собственной силы. На сцену выступает махровый халат, белый с зелеными цветами, на распаренные ноги тапочки, на шею полотенце.
Место халата на одном и том же гвозде, его заслуженная шляпка глядит со стены. Под халатом начинается стол, существо о четырех ногах укрыто скатертью в белую, молочную и рыжеватую клетку. В воспоминаниях оживает калькулятор, его настороженный глаз-ноль всегда готов к работе.
Бухгалтер по профессии, в жизни бабушка равняла окружающие предметы словно столбики цифр. Людей бы тоже равняла, но они не подчинялись ясным законам вычисления. Какой порядок в этих клетках жесткой скатерти, как сияют глянцем логики построенные заботливой рукой вещи… а собственный сын живет вторым браком (бабушка-мать уже предчувствует третий). И везде дети, множественное число.
***
"У Лукоморья дуб зеленый", – Лика читает и раскачивает две руки – мамину и бабушкину. Короткий путь между двух пятиэтажек часто отводили стихам.
На сеансах психотерапии все шло в ход: стихи, семейные фотографии. Врач поставил себе задачу: достать страх, залечить потревоженные места. Злыдня думала: "Он ищет во мне Лику".
Сложнее всего описать чувства на лестницах. Злыдню часто просят объяснить свою фобию. Если кратко, то лестниц она боялась так, что просто читать и видеть это слово не могла. Потное бессилие начиналось просто от стыка букв "с" и "т". Страх оживает иголками в щиколотках, перекрывает дыхание. После слез накрывает чувство острой неполноценности. На полках врачебного кабинете много игрушек (психотерапевт работает и с детьми, и ее постоянно заставляет нырять и нырять в детство).
…Я сейчас спущусь по лестнице, приду домой и съем красный помидор с черным хлебом и солью. Я застряла. Ноги ватные, лестничная площадка – обрыв. Ступени низкие, справа стеклянная стена.
– Вы именно таких лестниц боитесь? – врач прорывается через страх- Вспоминайте дальше, детали, детали нужны.
– Мне 23 года, нет, мне пять лет, я качусь по ступенькам, споткнулась в детском саду.
– Испугались?
– Нет, но там в пролетах лестниц были матовые стекла, толстые такие, блоками. Я запомнила.
Психотерапевт просит рисовать.
– Где эта лилия? – вспоминайте.
…в детстве, мне не помню сколько. Синие после купания губы, ноги в илистом дне, прямо с плота на озере торгуют пломбиром в брикетах. Я с дедом в лодке, на дне сетка с рыбой, лягушки отложили икру на листьях… Лилия желтая.
Злыдня плачет, психотерапевт доволен, работа с клиентом идет хорошо, воспоминания еще свежие. Врач говорит завезти дневник и писать о страхе, вспоминать. Следующий сеанс через два дня.
***
Мне 27 лет. Съемная квартира, 70 квадратных метров, высокие потолки, пять этажей крутых ступенек. "Дочка, это просто пустота", – отец в желтой рубахе идет спиной вперед по лестнице вниз. Мне лет пять, близорукие глаза со смещенным фокусом сливают все в одну черту гравия. Бегу по дорожке детского сада. Папа приехал из Польши (привет, металлическая коробка из-под конфет, это сколько же ты уже со мной?). Добежать и повиснуть на шее. Первый класс, не могу дождаться конца уроков, забываю закрыть гуашь, тороплюсь, дома отец. Диктант, вместо "в" пишу "ф".
"Ну что ты, Катя, это не ошибки, невнимательность просто, не ругай ее",– отец останавливает мать.
Раз, раз, раз, за отцом по мраморным ступенькам, близорукие глаза не дробят, а сливают шаги, но не оступаюсь, страха нет. На первом этаже получаю долгожданное: "Ну вылитый папа!" Родинка на щеке (отец так любил целовать именно в нее), волнистые волосы, брови срослись, отражение в зеркале радует. До 11 лет эту похожесть на отца культивировали.