Назар Корчинский – Цикл 61 (страница 3)

— Ну, извиняй, — сказал таксист. — Обознался, значит.

Обознался. Просто обознался. Но Кваско уже не верил в «просто».

До того как он стал Kvasco, он был никем. Шестьдесят один фолловер — это не аудитория, это статистическая погрешность. Кто мог его узнать? Кому он мог быть интересен? Его никто не рейдил. Его никто не доксил. Тогда откуда эти взгляды? Откуда эти «обознался» и «похож»?

Либо он сходил с ума. Либо его задоксили и он случайно хайпанул у кого-то большого, пока спал. Либо — и эта мысль пугала больше всего — всё было взаправду, и происходило что-то, чего он пока не понимал.

Он отогнал мысли. Сейчас склад. Сейчас смена. Сейчас коробки, тележки, писк сканера. Потом.

На складе его встретил запах картона, машинного масла и человеческого безразличия. Гул погрузчиков. Писк сканеров. Ритмичный стук коробок о тележки.

Кваско вошёл в зону сборки в 21:07. Смена шла уже час. По факту — больше двух, с учётом негласного правила. Он приготовился к крику, к мату, к увольнению, к длинной речи о том, что так не работают и что он уволен к чёртовой матери.

Руководитель стоял у входа, скрестив руки на груди и глядя в планшет. Он даже не поднял глаз.

— Пришёл. Хорошо. Твоё место ждало.

И всё. Ни крика. Ни вопроса. Ни даже намёка на то, что опоздание на час — это проблема.

Кваско прошёл в раздевалку и остановился. Ждало. Место ждало. Почему он сказал «ждало»? Место не может ждать. Место — это координата в пространстве. Но руководитель сказал это так, будто Кваско был не опоздавшим, а ожидаемым. Будто всё шло по расписанию, которое составил кто-то другой. Будто его опоздание было не сбоем, а частью протокола.

В раздевалке он увидел Романа.

Старший брат стоял у его шкафчика и перебирал какие-то бумаги. Врач-ординатор. Успешный, правильный, живущий теперь в Екатеринбурге. Складская раздевалка в десятом часу вечера в Сургуте была последним местом, где его можно было ожидать увидеть. Роман был одет слишком хорошо для склада — рубашка, брюки, начищенные туфли. Он выглядел как человек, который случайно забрёл в чужой сон и теперь не знает, как из него выйти. Или, наоборот, знает, но не хочет.

— О, Саша, — сказал Роман, заметив брата. — А я тебя жду.

— Ты... ты здесь работаешь? — спросил Кваско, и собственный голос показался ему чужим.

— Нет. Я просто зашёл.

— Зашёл? На склад? В раздевалку? В десятом часу вечера? Из Екатеринбурга?

Роман улыбнулся. Не как брат. Как кто-то, кто знает больше, чем говорит.

— Ты выглядишь уставшим. Выспался?

— Я проспал смену. То есть... почти. Я...

— Ничего. Всё идёт по плану.

— Какому плану?

Но Роман уже выходил из раздевалки. Или не выходил, а просто перестал быть в кадре — как неигровой персонаж, который завершил реплику и исчез за границей рендера. Когда Кваско выбежал следом, коридор был пуст. Только запах картона и машинного масла. И тишина. Тишина, которая тоже была сообщением.

Он достал телефон. Открыл диалог с братом. Последнее сообщение — трёхмесячной давности: «С днём рождения, Саша. Береги себя.» Никаких «я зайду». Никаких «всё идёт по плану». Но он только что говорил с ним. Или не с ним. Или с тем, кто носил его лицо.

— Это всё игра, — сказала тень из угла раздевалки тем самым голосом — знакомым, неузнанным, от которого сводило живот. — Ты же знаешь.

Кваско не ответил. Он сжал ключ в кармане и подумал о матери. Она жила в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, но он не навещал её уже месяц. Стыдно было. Стыдно показываться пьяным, без денег, без будущего. Она бы заплакала — тихо, без упрёка, как плакала бабушка в деревне, только та была за три тысячи километров, а эта — в пятнадцати минутах ходьбы. Но расстояние ничего не меняло. Он не выдержал бы ни одной из этих слёз. Поэтому просто не ходил.

А отец? Отец работал вахтой на севере и возвращался раз в полгода. Когда он уезжал в последний раз, Кваско ещё не был Kvasco. Ещё не пил по будням. Ещё не находил ключей в бутылках. Ещё не слышал голосов из пустоты. С тех пор многое изменилось. Отец не знал. И Кваско не хотел, чтобы узнал.

Он отогнал эти мысли и пошёл переодеваться.

Сборщик заказов гудел под ним ровно и предсказуемо. Электрокар — маленький, юркий, с вилами спереди и спицами сзади для тележек. Кваско гонял на нём между стеллажами с уверенностью, которой не чувствовал нигде больше. Ни на улице, где прохожие узнавали его в лицо. Ни дома, где тень говорила голосом, который он запретил себе помнить. Только здесь — в железных коридорах склада, с коробками в руках, с похмельем в башке, с писком сканера в ушах — он был на своём месте.

Он вспомнил, как учился на права.

Автошкола. Первый практический урок. Инструктор — мужик с красным лицом и словарным запасом из трёх матерных корней. Кваско сел за руль учебной «Калины», и мир сузился до размера лобового стекла. Педали путались. Руль не слушался. На первом же повороте он перепутал газ с тормозом и поехал прямиком в забор автошколы — медленно, неотвратимо, как корабль в айсберг. Инструктор успел дёрнуть ручник. Забор устоял. Кваско — нет.

— Ты псих? — спросил инструктор.

— Я не знаю, — честно ответил Кваско. — Возможно.

Больше он за руль не садился. Панический страх перед машинами остался на всю жизнь — точнее, на ту её часть, которая прошла до склада. А вот сборщик заказов — другое дело. Он не машина. Он инструмент. Продолжение тела. У него нет встречной полосы, нет пешеходов, нет ГАИ, нет ответственности. Только ты, стеллажи и коробки. Даже с лютого похмелья, когда голова гудит, а руки дрожат, Кваско вёл сборщик идеально — входил в повороты, тормозил у нужной ячейки, снимал товар с полки и кидал в тележку сзади, не глядя, словно тело помнило маршрут лучше мозга.

Подъехать. Взять. Повернуть. Кинуть. Пик. Поехать дальше.

Монотонный ритм, в котором мысли отключались. Терапия. Медитация. Единственное, что держало его на плаву последние полгода.

Он заметил, что коллеги смотрят. Не как обычно — мельком, равнодушно, «привет-пока». А пристально. Слишком долго. Когда он проезжал мимо, разговоры затихали. Когда он оборачивался — головы отворачивались на полсекунды позже, чем следовало.

Один из грузчиков — мужик лет сорока, с которым Кваско за полгода работы не обменялся и десятком слов, — придержал его тележку и сказал:

— Слышь, Кваско. Ты этот... стример, да?

— Я... да. А что?

— Ничего. Просто. Слышал.

— Что слышал?

— Да ничего. Просто слышал.

И ушёл. Просто ушёл, оставив за собой невидимый шлейф из невысказанных слов.

Что он слышал? Что можно услышать о стримере с шестьюдесятью одним фолловером? Кто ему сказал? Зачем? Почему сегодня? Почему именно в тот день, когда он проспал смену, нашёл ключ в бутылке, а голос в комнате заговорил с ним впервые за два года?

Совпадения. Или заговор. Или и то и другое, потому что в мире, где реальность лагает как билд 61.0.0.1, разницы между совпадением и заговором уже не было.

Когда смена закончилась и он вышел из зоны сборки, ему вдруг захотелось кофе. Не пива — кофе. Это было странное, почти забытое желание, словно организм сам пытался протрезветь, не спрашивая разрешения у хозяина. Он спустился в столовую на первом этаже — маленькое помещение с автоматом, который выдавал коричневую жижу за пятьдесят рублей, и двумя пластиковыми столами, прикрученными к полу. В этот час здесь никого не было.

Кваско взял стаканчик, сел за дальний стол и залип в телефон. Пролистал ленту, проверил статистику стрима — без изменений, GG_Dev вышел, новых сообщений не было. Отхлебнул кофе. Поморщился.

Поднял глаза.

За столом напротив сидел Роман. Тот же самый Роман, который полчаса назад исчез из раздевалки. Но теперь он был одет иначе. Никакой рубашки, никаких начищенных туфель. Домашний свитер. В руке — бокал. Не кружка, не стакан — бокал. Тёмно-красное вино плескалось в нём, отражая тусклый свет лампы дневного света. Кваско моргнул. Откуда на складе бокал? Откуда вино? Это не могло быть реальным. Но Роман держал бокал так, будто это была самая естественная вещь в мире.

— Ну что, братан, — сказал он, поднимая бокал. — Третья попытка. Счастливая.

— Какая попытка? — спросил Кваско.

— Третья. Первая была в тот вечер, помнишь? Я не пришёл. Вторая — на прошлой неделе, ты опять сорвался. А теперь — смотри. Мы здесь. Сидим. Как нормальные люди.

Кваско тупо смотрел на брата. Никакого ужина не было. Никакого «того вечера» он не помнил. Он вообще не видел Романа живьём уже полгода. Но сейчас, в этом тусклом свете, с этим бокалом вина, Роман выглядел так, будто они и правда договаривались о встрече. Будто он ждал. Будто всё шло по плану.

— Мы... договаривались? — спросил Кваско.

— Конечно, — Роман сделал глоток. — Я же сказал: всё идёт по плану. Ты что, забыл?

— Я не...

— Не переживай. Вспомнишь. Просто надо дать себе время. И выпить. Ты же пьёшь? Ну, вот и выпей. Кофе — это несерьёзно.

Кваско опустил взгляд в свой стаканчик. Когда он снова поднял глаза, стул напротив был пуст. Но воздух ещё пах вином. Или это был антисептик? Кваско не мог разобрать. Пустота. Никакого Романа. Никакого бокала. Только пластиковая столешница и запах растворимого кофе.

Кваско встал. Выбросил стаканчик в урну. Вышел из столовой.

На ватных ногах, не чувствуя холода, он добрался до остановки и сел в автобус. Всю дорогу он молчал, сжимая ключ в кармане.