Назар Корчинский – Цикл 61 (страница 2)

В 20:17, когда Кваско открыл глаза, служебный автобус уже два с половиной часа как ушёл. Смена шла без него уже семнадцать минут — или больше часа, если считать по негласному правилу. Он был не просто опоздавшим. Он был отсутствующим. Отсутствующим в своей собственной жизни.

Он сел на кровати и опустил ноги на пол. Пол был холодным. Всегда холодным. Даже летом. Кваско подозревал, что под линолеумом там ничего нет — просто пустота, прикрытая строительным мусором. Иногда ему казалось, что если он надавит посильнее, то провалится в квартиру этажом ниже. А там — другие люди, другая мебель, другая жизнь. Может, там он не проспал смену. Может, там он вообще не работает на складе.

Он встал и побрёл в прихожую. Подошёл к мутному зеркалу. Из него смотрел парень лет двадцати четырёх — русые длинные волосы, спутанные после сна, серо-голубые глаза с красными прожилками. На подбородке — тонкий белесый шрам, оставшийся с детства. Кваско провёл по нему пальцем, как делал всегда, когда задумывался. Узкие скулы, заметные, но не острые. Взгляд рассеянный — не то в себя, не то сквозь стену.

Ему послышался странный звук. Ритмичный, тонкий, почти неуловимый. Писк. Словно где-то за стеной работал медицинский прибор. Или это просто кровь шумела в ушах после вчерашнего. Он прислушался — звук исчез. Или его и не было. Гул монитора поглотил этот звук.

— Проснулся, — сказала тень в углу комнаты. Голос коснулся его, как холодная рука.

Голос был женский. Мягкий. С какой-то неправильной, щемящей интонацией, от которой у Кваско свело живот. Он знал этот голос. Он не знал этот голос. Он знал его когда-то — в другой жизни, в другом билде реальности, — но стёр, запил, забил досками, как забивают комнату, в которой кто-то умер. И вот теперь доски треснули, и голос просочился обратно — смутно знакомый, но неузнанный, как мелодия, которую напеваешь во сне, а проснувшись, не можешь вспомнить, откуда она. Этот голос был старше его памяти о нём. Он звучал как эхо — но эхо, которое опережает звук.

— До свадьбы заживёт, — добавила тень, и в этой фразе было что-то такое родное, что Кваско на секунду замер.

Где он это слышал? Когда? От кого? Перед глазами мелькнула картинка — лето, деревенский двор, грушевое дерево, девочка с косичками, перевязанными голубыми ленточками. Она перевязывает ему ногу, он морщится от боли, а она смеётся: «Терпи. До свадьбы заживёт». Картинка исчезла так же быстро, как появилась. Кваско помотал головой. Глюк. Ещё один глюк. В последнее время их было слишком много.

— Я знаю, что проснулся, — ответил он, не оборачиваясь.

— Ты проспал.

— Я знаю, что проспал.

— Ты всегда знаешь, но никогда не меняешь.

— Зачем менять, если всё уже записано? Это стрим. Мы в эфире.

Тень не ответила. Кваско показалось — или не показалось — что в молчании было что-то осуждающее. Или печальное. Или и то и другое. Он так и не обернулся. Не потому что боялся. А потому что знал: если обернётся — увидит только стену. Или не только стену. Эта неопределённость была единственным, что держало его в сознании.

Он встал. Пол качнулся — не метафорически, а вполне физически, как палуба корабля, на который он не садился. Вчерашнее пиво ещё не до конца переварилось в кровь, а кровь ещё не до конца решила, хочет ли она циркулировать или возьмёт отгул, как её хозяин. Алкоголь в его организме был уже не веществом, а структурным элементом. Если бы его кровь отправили на анализ, лаборант спросил бы: «Это пиво с примесью крови или кровь с примесью пива?»

На столе стояла бутылка Old Bobby. Недопитая. На дне, в золотистой мути, что-то поблёскивало. Маленькое. Металлическое. Кваско не помнил, чтобы бросал ключ в бутылку. Он вообще не помнил, чтобы у него был такой ключ. Но ключ лежал там — ржавый, с семью зубцами, один из которых был лишним, как шестой палец, как шестая серия в сезоне из пяти, как шестьдесят первый зритель, которого быть не должно.

Он вытащил ключ из бутылки. Тот был мокрый, липкий, пах солодом и ржавчиной. Старый. Очень старый. Таким ключом не открывают дверь — таким ключом открывают что-то, что не должно быть заперто.

— Ты знаешь, что это за ключ? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тень молчала. Но молчание было ответом. Таким же, как тишина в чате. Таким же, как пропущенные звонки.

Кваско сунул ключ в карман куртки, натянул кроссовки и выскочил за дверь. Программа для стримов продолжала писать. Шестьдесят один зритель смотрели пустую комнату. Или не смотрели. Или не шестьдесят один. Или не зритель. Похуй. Потом разберёмся.

На улице его встретил холод. Мартовский, сургутский — такой холод, который не просто касается кожи, а залезает под неё и устраивается там на ночлег. Сургутский март — это не весна. Это замаскированная зима, которая притворяется, что уходит, но на самом деле просто отошла покурить и сейчас вернётся.

Кваско вызвал такси. Приложение показало: «Время подачи — четыре минуты. Стоимость — сумма, которую вы не можете себе позволить, но заплатите, потому что выбора нет». Он оплатил. Деньги списались с кредитки — той самой, которая была в минусе на сорок тысяч, но банк пока не заблокировал карту. То ли по ошибке, то ли система ждала, когда он уйдёт в минус на сорок одну. В билде 61.0.0.1 всё работало по своей логике. Или не работало. Или и то и другое.

Он закурил, пока ждал. Руки дрожали. От холода. От похмелья. От того, что голос в комнате был слишком знакомым, и думать об этом не хотелось.

Первым был подросток на самокате. Лет пятнадцать, бледный, в чёрной худи с капюшоном. Он проехал мимо остановки, но сбросил скорость, почти остановился, уставившись на Кваско с каким-то странным узнаванием. Кваско готов был поклясться, что тот хотел что-то сказать, но передумал — нажал на газ и укатил в темноту. Или просто курьер, который сверялся с адресом? Или парень, который засмотрелся на прохожего? Кваско не знал. Но его внутренний голос уже начал свою работу: «Узнал. Точно узнал. Даже дети знают».

Вторым был мужик с собакой. Лет пятьдесят, в старой кожаной куртке, с лицом, которое говорило: «я видел всё, и мне не понравилось». Его пёс — лохматый дворянин неопределённой породы — натянул поводок и уставился на Кваско. Не гавкал. Просто смотрел. Мужик тоже посмотрел. Дольше, чем нужно. Не как на прохожего. Как на кого-то, кого он где-то встречал. Он придержал пса и сказал в пустоту:

— Знакомое лицо.

— Чего? — переспросил Кваско.

— Говорю, собака на тебя не лает. Обычно на чужих лает. А тут — смотрит.

— Я ей понравился.

— Или она тебя узнала, — ответил мужик и потянул поводок. Пёс нехотя пошёл за ним, но ещё дважды обернулся.

Кваско смотрел им вслед. Мужик мог иметь в виду что угодно. Что собака узнала в нём прежнего хозяина? Что он похож на кого-то из телевизора? Что он просто пахнет едой? Но Кваско уже пришил это к своей картине мира: «Узнала. Даже собаки знают».

Третьей была девушка с телефоном. Лет двадцать, наушники, яркий шарф. Она стояла на остановке, листала ленту и вдруг улыбнулась — не ему, а чему-то на экране. Кваско замер. «Она смотрит на меня? Узнала? Или просто мем смешной?» Девушка перевела взгляд на него — на секунду, не больше — и снова уткнулась в телефон. Может, она просто заказывала пиццу. Может, переписывалась с подругой. А может, отправляла ей фото со словами «смотри, кто здесь». Кваско не знал. Но его внутренний голос уже всё решил.

Трое за четыре минуты. Он сунул руку в карман и нащупал ключ. Холодный. Тот самый. Ключ появился сегодня утром — или ночью, или он просто не замечал его раньше. И сразу после этого люди на улице начали его узнавать. Совпадение? Или звенья одной цепи? Может, ключ был не просто предметом. Может, он был активатором. Сигналом. И теперь система тестировала его — проверяла, заметит ли он.

В такси он сел на заднее сиденье и сразу полез в телефон. Открыл Twitch. Стрим всё ещё шёл. Программа транслировала ту же пустую комнату, что и час назад. Шестьдесят один зритель. Чат молчал. Но в списке зрителей появился новый ник: GG_Dev. Гуанг Гуанг. Зашёл. Вышел. Или зашёл и остался в невидимом режиме — что для разработчика NetDream было бы странно, но не невозможно.

Водитель такси — мужик с уставшим лицом и значком «Спасибо за тишину» на приборной панели — посмотрел на него в зеркало заднего вида. Посмотрел на секунду дольше, чем позволяла дорога. Машина вильнула — таксист выровнял руль, но взгляда не отвёл.

— Слушай, а ты нигде не снимался? Лицо знакомое.

Саша вздрогнул. Не «молодой человек». Не «брат». «Лицо знакомое». Как свои. Словно они где-то пересекались.

— А где вы меня видели? — спросил он, глядя на водителя в зеркало.

— Да не помню я. Может, в рекламе? Или в кино? У меня сын всё время что-то смотрит.

— А что именно смотрит? Стримы? Игры?

— Да кто его разберёт. Орёт всё время что-то, а я не вникаю.

«Орёт всё время». Кваско отвёл взгляд. Таксист не знал, где его видел. Сын орёт, но непонятно, на кого. Может, это и не стримы вовсе. Может, обычный подросток, который играет в игры. А может, таксист просто не хотел говорить прямо. Может, он знал больше, чем показывал.

Кваско хотел спросить — где? Где вы меня видели? В каком фильме, на каком канале, в каком сне? Но таксист уже включил радио, и салон заполнился помехами.