Ная Йежек – Бархан (страница 2)

– Что ж, приступайте.

Балахон кивнул, однако не спеша покидать вагон. Он внимательно оглядел окружающее пространство: железные клетки, тюки сена, хлопочущего над тигрицей Франциска… – и указал на клетку с павианами.

– А этих куда?

– Обезьян? – Маэль обернулся.

Звери давно затихли, успокоенные связкой бананов, которую дал им вызванный на помощь смотритель, – и аббат успел позабыть о них.

– Отправьте в зоопарк, куда их ещë… Я уже пообщался с проводником: как раз туда всё зверьë и направлялось… Ах, да, и приведите ко мне директора зоопарка… Как же его?.. – Инквизитор вздохнул, массируя лоб средним и безымянным пальцами. – Боже ты мой, я становлюсь забывчив… Видно, слишком часто меня проклинали, а, Франциск?..

Пастушок пропыхтел нечто невнятное, но вполне сочувственное. Он прекрасно понимал, что святой отец заигрывает с ним. Несмотря на возраст и горсти проклятий, которыми долгие годы осыпали его подследственные ведьмы и колдуны, Маэль отличался трезвым умом и цепкой памятью, какой мог позавидовать любой молодой монашек… Что, впрочем, не мешало ему, как любому живому человеку, вдруг позабыть то или иное имя.

– Что ж, такова моя Голгофа… – глядя на него, протянул аббат.

Балахон из вежливости выждал ещё мгновение и наконец подсказал:

– Фернана де Пуатье, монсеньор?..

– Точно, де Пуатье… у меня будет к нему разговор, – последняя фраза, несмотря на всю еë отрешëнную мягкость, прозвучала из уст аббата донельзя зловеще – как будто слова, рождаясь на свет, тотчас покрывались корочкой льда.

Стоило балахону скрыться за дверью, Франциск на миг оторвался от своей поклажи и словно бы мимоходом переспросил:

– Де Пуатье?.. Я его знаю, монсеньор, – добропорядочный старикан! Всё детство проходил с ним в один приход… Видно, его обманули…

Маэль поморщился – еле заметно, точно от приступа зарождающейся мигрени. Очевидно, аббата задело за живое слово «старикан», ведь директор зоопарка был немногим старше его самого.

Осознав свою ошибку, пастушок прикусил язык.

– Посмотрим, – всë с той же зловещей мягкостью ответил ему Маэль.

Услышав, что топка готова к работе, Франциск заторопился, стараясь в одиночку погрузить тигрицу в заблаговременно приготовленную тележку. В его страстном желании поскорее отправить дьявольское отродье на чëрный костëр было что-то по-детски ревностное, страстное. Словно одно это действие могло навсегда избавить весь мир от ненавистной ему чародейской ереси.

Так часто бывает с молодыми монахами, избравшими службу в инквизиции…

Но в то же время во всëм его существе сквозило и сострадание: не только к директору зоопарка, чью персону он так неуклюже пытался обелить в глазах своего аббата, но даже к застреленной им тигрице. Франциск обращался с еë телом аккуратно, почтительно, несмотря на то, что собирался вот-вот забросить его в паровозную топку.

Аббат с минуту понаблюдал за мучениями пастушка, втайне любуясь живостью и крепостью юного тела, занятого почти что титаническим трудом, и лишь когда передние лапы и голова тигрицы надëжно улеглись в тележке, велел:

– Погоди ещë, не сжигай.

– А что так? – удивился Франциск.

– Генерал-губернатор-с пожелали лично освежевать… – Маэль выполнил до крайности саркастичный в своей почтительности поклон головой и вновь оглянулся на павианов. – Оставь в соседнем вагоне, чтобы зверьё не волновалось… Он скоро будет.

– Хорошо. Но… позвольте спросить… – поднатужившись, выдавил Франциск. – Зачем ему?..

Аббат язвительно сморщился:

– Хочет новый коврик!.. Сам-то как думаешь?

– Откуда мне знать, монсеньор? – с доброжелательной улыбкой откликнулся пастушок. Он наконец закинул тушу тигрицы в тележку и теперь стоял, подперев бока, тем самым давая себе короткую передышку.

– Разве не слышал?.. – Маэль неожиданно смягчился.

Как любому пожилому человеку, пусть даже священнослужителю, ему нравилось порой перемыть кому-нибудь кости.

– Он привëз из Бенгалии дочь – новорожденную, – а кто-то из столичных господ пустил слушок, что она де от еретички из Диких земель… Тут сразу вспомнили, что жена генерал-губернатора в конце весны наведывалась в столицу. Но никто не припомнит, чтобы она была на сносях… – Аббат плотоядно хмыкнул. – Теперь наш уважаемый губернатор всеми силами старается показать его святейшеству, как он ненавидит всех волшебных тварей. Даже окрестил ребёнка Августой, якобы в честь святого Августина Аурелия.

– Вот же чёрт… – монашек удивлённо цокнул языком. Но вдруг опомнился. Перекрестился. – Я хотел сказать, да очистит господь это дитя от скверны… А вы как думаете, правда?..

– Посмотрим, – голос аббата вновь покрылся тонкой корочкой льда. – Она ещë дитя, там будет видно…

Франциск с новыми силами взялся за работу. Поднатужившись, он приподнял ручки тележки, но, не провезя её и метра, вдруг изменился в лице; в одно мгновение побледнел и, бросив свою поклажу, схватился за спину. Видно, всë-таки надорвался.

– Оставь, потом позовëшь на помощь братьев, – велел Маэль, втайне довольный тем, что его послушник, ещё недавно отпускавший колкие реплики о «стариканах», оказался в таком – мало присущем его возрасту – положении. – А пока присядь, отдохни…

Пастушок послушно осел на ближайший ящик – судя по сладковатому, слегка забродившему запаху, в нём хранились фрукты для павианов. Стараясь держать лицо перед своим аббатом, он принялся как можно невозмутимее разминать скованную болью поясницу.

Молодой инквизитор пока не догадывался, что больная спина ещë долгие годы будет напоминать ему о той ночи, когда он сжëг в паровозной топке волшебную тигрицу…

– Спешить нам некуда, – продолжал аббат, стараясь смирить в себе неподобающее служителю церкви злорадство; которое, впрочем, и без того проигрывало бой с давно нарастающей в нём симпатией к пастушку. – Топка ещë долго будет занята.

Прибывающих на поездах ведьм и колдунов сжигали той же ночью – без суда, – ведь вина их была доказана задолго до прибытия составов в Люцерну, столицу Анжерской империи.

Вот уже несколько лет засланцы из числа церковных служителей разъезжали по Диким землям – тем отрезкам суши, куда, за долгие столетия, так и не смогло добраться влияние святой инквизиции. (Впрочем, в устах самих еретиков, эти земли звались Свободными). Они заманивали в свои караваны ведьм и колдунов, желающих перебраться в империю под видом простых людей. Собирали с них «плату за проезд» – деньги, обыкновенно вырученные ими за продажу земли и собственности (в бюджет эти суммы заносились, как благотворительный взнос в адрес церкви); придумывали обречённым на гибель новые биографии, обещали выделить им квартиры и рабочие места… А чтобы до последнего не вызывать у них подозрений, даже раздавали колдунам новые паспорта, которые, позднее, сгорали с ними в одной паровозной топке.

Лицо Франциска скоро порозовело: молодость умела быстро зализывать раны.

– А с ними что делать? – спросил он, кивая в сторону, на первый взгляд, опустевшей клетки.

Присмотревшись, Маэль заметил раскиданных по полу, слепых тигрят. Давно истратив все силы на плачь, они дремали, зарывшись в сено.

– С ними?.. То же, что с другими детьми.

Пастушок непонятливо приподнял брови:

– Монсеньор?..

– Вон, видишь ящик? – пояснил аббат. – Как закончишь с тигрицей, соберëшь их туда и вынесешь на улицу… Если, конечно, ты в состоянии продолжать работу.

Франциск кивнул. Его стремление впервые в жизни исполнить священный долг было сильнее боли.

Однако что-то скребло его душу.

– Монсеньор… замёрзнут, – подумав, заметил он.

– Если на то божья воля, – с ледяным участием ответил ему аббат.

Пастушок не спорил, но по виду его было ясно: судьба слепых котят всë же кажется ему куда предопределëнней судеб человеческих детей, прибывающих в столицу из Диких земель; обыкновенно, уже смышлëных – умеющих не только видеть, но и говорить, и к тому же весьма расторопно перемещаться в пространстве, – вполне способных, при желании, раздобыть себе кров и пищу.

– Ты мне нравишься, Франциск, – внимательно оглядев его, вдруг изрëк Маэль. – В первую очередь, своей сострадательностью. Плох тот пастырь, что не жалеет о судьбе заблудших овец своих, пусть даже им уготован лишь чëрный костëр инквизиции… Я и правда становлюсь слишком стар для этой работы… и когда настанет время уходить, я буду рекомендовать тебя его преосвященству. Возможно, однажды ты сможешь занять моë место.

Франциск застыл и вскинул на аббата удивлëнные голубые глаза.

– Спасибо, монсеньор…

– Жнëшь, где не сеял, – усмехнулся Маэль.

Сразу после в вагон заглянул один из балахонов, чтобы сообщить ему о прибытии генерал-губернатора.

Спустя несколько долгих часов, с деревянным ящиком в руках, Франциск вышел в тамбур. Свечение, до того сопровождающее его облик, заметно стухло, и причиной тому была отнюдь не усталость… А вернее – не только она одна. Он минуту передохнул, прислонясь к стене, толкнул приоткрытую дверь вагона и шагнул на железную лесенку. На улице было ещë темно. Далëкий свет фонарей люцернской станции едва долетал до состава, занятого отрядом инквизиции.

Всюду кружился пепел, густо валящий из паровозной трубы; воздух пах жжëной плотью, – едва сделав шаг на землю, пастушок пожалел, что заблаговременно не укрыл лицо отрезом ткани.

– Франциск! – вдруг окликнул кто-то. К нему шагал брат Яков, одетый в такой же точно кроваво-красный балахон. Лица его не было видно под капюшоном, и потому я не стану описывать его облик любопытным читателям. Скажу лишь, что Яков был крепок и коренаст – почти как старый аббат, – а голос его был низок и добродушен. – Ну как? Твой первый поезд, а?..