Ная Ревиоль – Лот 68257 (страница 1)
Ная Ревиоль
Лот 68257
Глава 1. Лейка гуманизма
– Она просыпается.
– Аритмия.
– Вот так, девочка. Алина? Алина, ты меня слышь?
– Где я?
– В больнице. Что вы помните?
– … ничего. Я шла на работу и вдруг… Что случилось?
– Отреставрированная подпорная стена обрушилась и похоронила вас под обломками. Три часа разгребали завал и неделю реконструировали вас в молекулярной камере.
– Что?! Нет! Нет!
– Вы хотели умереть?
– Нет, же!
– Она готова говорить? – спросила молоденькая медсестра.
– Она уже говорит и будет говорить. Её заставят. – Доктор Ушко поджал губы. – Сколько их?
Медсестра показала три пальца.
– Кто? Кто заставит? – Приподнялась Алина.
– Нас уже из-за вас трясли. Учудили же вы! – упрекнул доктор. Его маленький носик напоминал заострённый пятачок.
– Меня засыпало под обломками, а вы издеваетесь! Я шла на работу. Просто шла – это же не запрещено?
– Вы чуть не погибли от несчастного случая. Вы понимаете, что это значит? – пилил Ушко.
– Это значит, что я чуть не умерла! Не обгорела, не ослепла, а … Вам знакомо такое понятие, как инженерная ошибка? Что-то не так с той стеной… Суд разберётся, почему она обрушилась.
– Давление скачет. Аритмия усиливается, – пришибленно произнесла медсестра.
– Мы не позволим вам случайно умереть. Нет. Не в нашей Склифосовской реанимации! Три кубика успокоительного и бета-блокатор. М-да… придётся вас ещё немного подержать, – сетовал Ушко.
– Неприемлемо. Они… требуют, – медсестра приживилась к водяному кулеру и опустошила два стаканчика.
– Ирочка, реабилитационный ускоритель готов?
– В 10:30 произведена санобработка и замена жидкостей, – доложила медсестра.
– Вставайте, Алиночка. Вам пора в колбу. – Ушко сверкнул серебристыми глазами.
– Что?! Нет!
Медсестра – а до этого существовал лишь голос и латексные перчатки – появилась из складки света, тощая, как отмотанный рулон обоев с бюджетной стройки, и семафорила: «Проходите!»
Колба светилась напротив Алины и из-за травмы роговицы казалась плоским зеленоватым проёмом. Сырое дыхание медсестры сигналило, что её лёгким надобно подлечиться. Даже учёные эксплуататоры в белых халатах боялись колбы. Иногда лечение в колбе галопом опережало эволюцию: у здоровых пациентов светилась кожа, а неудачные экземпляры рассыпались в квантовой пыли на инфузории-туфельки.
– Что со мной будет?
Медсестра стыдливо отводила глаза. Лечение в колбе превратилось в дистанционное развлечение: всё протоколировалось на камеру, а затем тщательно изучалось и воспроизводилось.
Ходили слухи, что в редких случаях при неправильных настройках колба превращает тела людей в инфузории-туфельки. Но раз такое рассказывали, значит были выжившие: не-инфузории.
Инфузория ты или человек, но в гофрированной колбе с плескающимися разводами ионов неизвестного агрессивного вещества регенерация тканей происходила стремительно, а обезболивающее почти не действовало.
– Немного пощиплет. Кости, волосы, зубы – всё заново вырастит. Вы познаете свои внутренности… – слова Ушко таяли в спастическом страхе Алины.
– Зачем такие изуверства?! Смотрите, локти, колени, сгибаются. У меня не настолько всё плохо, чтоб полностью проходить реконструкцию!
– У вас воспаление надкостницы, перелом рёбер и лодыжки. Никто не будет с вами месяц возиться.
Технологические челюсти колбы распахнулись, ожидая, кого бы сжевать. Доктор и медсестра преспокойно отправляли Алину «прогуляться» в «пасть» ожившей технологии. Колба ждёт. В близости Алины она смыкала сворки с характерным чмокающим звуком – работал вакуумный замок. Алина просовывалась по миллиметру вперёд, заглядывая в мигающую полость колбы, наполненную неизвестными ингаляционными парами: к Алине тянулся этот пар, узнавая, укутывая, проваливая в боль и сомнительное исцеление. Искрило. Пылевидные вещества прилепливались к повреждённым участкам тела Алины. Она ощутила почёсывания среди перламутровых колоний застрявших инфузорий в квантовой пыли. Алина посмотрела в сторону: её подгоняли медсестра и доктор. Колба. Везде колба – направо, налево. Алина оказалась внутри.
В голове перевернулись песочные часы – сыпь времени капала по бусинке. В колбе трясёт, как на пульсирующем мотоцикле. Глубокие слои неправильно сросшихся мышц Алины претерпевают расслоение. Алина кричит. Изобретатели колбы имели пристрастие к пронзительной боли и внедрили свою пыточную любовь в целительские технологии. Обезболивающее было молоком для детей до четырнадцати лет, а дальше – колба и пятнадцать минут терпежа. Алина жалела, что накануне торговалась за шанс попасть под несчастный случай. И теперь – не обрушившаяся подпорная стена, а трансформация в колбе была самым бесплатным и несчастным случаем.
– Алина, зачем вы…
Она не хотела отвечать на вопросы. На фоне боли существование в виде инфузорий-туфелек казалось привлекательным. Некто, кто пришёл и ради кого затеяли экстренную процедуру реабилитации, автоматически стал врагом Алины. В голове вместо ответа на вопрос: «За что?» – вырабатывались антитела тысячетонным ударам. Алина состояла из стаек туфелек, но ей неизменными оставили слух и голос. Последствия несчастного случая устранялись новыми сухожилиями. Алина зажмурила глаза, а точнее фантомы на месте глаз, но вскоре тело её обрело привычные контуры и феноменальную похожесть, которая была до квантовой реабилитации.
Алина вышла, точнее выпала обессиленная из раскрытой полости колбы. Позади послышался железный бах – следом высадилась металлическая пластина. Эта пластина путешествовала в собранном бедре Алины десять лет. Теперь бедро Алины и металлическая пластина отдельные организмы.
– Сейчас вас никакая стена не раздавит, ни поезд не раскатает, ни самосвал, и вы не окочуритесь от недостатка воздуха.
– Господи, это ж такое непрошибаемое здоровье! – всхлипнула Алина. – Что вы наделали? Что вы… – она разбежалась и вмазалась в стену: головой, плечом и многострадальным бедром. – Нет! Ааа, Ааа!
Алина рухнула на пол – ещё, и ещё, задавшись целью непременно сломать себе что-нибудь. Грязное ведро с водой показалось ей симпатичной затеей: полное до верху – как кстати для проверки. Алина сунула голову в бурую жидкость ведра, совершенно не имея никакого понятия, что её кожа способна извлекать кислород из воды… Алина не задыхалась, а могла плескаться год-другой, породнившись с кланом земноводных.
– Накупалась? – Уборщица гневно взирала. Она пользовалась абонементом на экспресс-лечение в колбе для сотрудников медицинского центра и понемногу наращивала здоровье: раньше она еле ползала, а сейчас её не прибьёшь.
Алина выдернула заплаканную голову по поводу неудавшегося утопления, подарив наглядный пример дизайнерам здоровья, что её организм более, чем жизнеспособен.
– Ирочка… – доктор брезгливо дрыгнул пятернёй и кивнул медсестре.
– Дорогая, пойдём. Вот так…
– Не запрягла. – Алина сжала кулаки. Она шла – без помощи, но будто не сама.
– Очень жаль, что ты выжила, – кротко бросила медсестра. – Будь умной.
– Погоди…
Модифицированная медсестра – а иначе не объяснить лёгкость, с которой она зашвырнула Алину в пустой кабинет – прищурилась и шепнула: «Я была на твоём месте».
Глава 2. Посиделки
Алина маялась в гостевой комнате на витиеватом стуле, похожем на отформованный скелет неизвестного металлолома, заполучившего вторую жизнь. На изящной ножке было несколько глубоких насечек. Вряд ли эта грубость – задуманное вмешательство дизайнерских плетений: брутальность стулу ни к чему.
Алина прокашлялась.
Такие уродства наносились не только стулу. На глянцевой столешнице виднелась вмятина размером с пятак, а на декоративной подушечке было заштопано «сквозное ранение». В этом точечном вредительстве заключалось особое регулирующее воздействие, но Алина не понимала, какое. Она прислушиваясь к мило шуршащему кондиционеру, мысленно подставляя, то один нерв, то другой, гнусавя какие-то утешения: «Разумеется… да, да… непременно».
Нечто раздражающее накатывало в этих тихих бреднях. Но бредни бреднями, а бордовый шарф, который она двадцать пять лет преданно таскала на себе, как самобранка проблем, послушно дожидался её на уродливо закрученном стуле.
Алина хотела порвать шарф, но она никогда не забывала, сколько вложено в него значимости и жизней. Алина держалась ровно, чтоб не соприкасаться спиной со спинкой стула, на которой растянут бордовый шарф. Стул уже был не настолько уродлив, когда шарф исчез из поля зрения и ощущений Алины. Она была уверена, что уродливость стула достигалась исключительно за счёт расправленного шарфа. Этот бордовый занавес ввергал её в чёрную сому – неправильную, как бросовый этап к чему-то опустошающему, и не только Алину. Она прикорнула на стуле под злую метафоричность, самопроизвольно вспыхнувшую в голове: «Он отключил бойлер, я не отключала. Он отключил, чтобы порыться в воде, потому что вентиль прокапывает, а капать начало давно – задолго как мы стали до тошноты нормальными…»
И вот задолго – без счёта – проектировщики утопии придумали квест-релакс, отдушину исключительно для единиц самых важных людей: отцов безубыточного общества, где каждый индивид производил если не любовь, то высшее принятие и покорность. Иногда кто-нибудь вякал против, мол, зачем такая нормальность? Свободней было, когда жили с изъянами, когда у одних чесалось срочно что-нибудь стырить, а другие, наоборот, не чесались ловить и наказывать. Но главной язвой стало бессмертие – принудительная блажь, от которой, ни отказаться, ни скрыться, ни откупиться, ни умереть. Смерть становилась театральным явлением, поэтической эпитафией, что всё, когда-нибудь закончиться, и неживое, и живое, а реально дела столь профессионально обставлялись – по зёрнышку, по плевелку, когда приезжал какой-нибудь Гуру, овитый сочным бордовым шарфиком, к чёрствым народным душам и дудел – всегда исключительно профессионально: «Никакие смерти больше никогда не понадобятся ни одному человеческому существу». Эти слова были особого спектра – сначала их можно было платно услышать на сектантских благотворительностях: в каком-нибудь расчищенном сарае с приюченными котятами, щенятами, а затем и бесплатно на благотворительных сходках в общественных ДК. А вскоре проповеди, некогда витавшие в виде звуковой волны, облачались в типографские чернила, блистая лингвистически понятными очертаниями.