Ная Ревиоль – Лот 68257 (страница 3)

Жизнь… кипела везде… жизнь там-сам. Жизнь преодолела синергетический эффект. От такого количества одновременно живущих человеческих душ веяло жутью, выбивающейся из природного процесса наполнения и увядания, оставляя только наполнение.

Были и те, кто находил прелести в своём вечном состоянии наивысшей работоспособности: продавая свои рабочие места неживому интеллекту, жили на пожизненные дивиденды, сутками болтаясь по всему дивану и не только – по всем плоскостям, где не была вколочена табличка «Тёмная зона». Как ни парадоксально «шатуны» продолжали работать тунеядцами: в кафе щебетали счастливые «подружки», кто-то дёргал велик, ел мороженное или же красил ногти.... Это люди-витрины. Они работают трансляторами хорошей жизни: ногти красятся на десятый слой, как и прогулки совершаются до волдырей. Непыльная работа – внушать и показывать. И конечно, же, люди-витрины были не против. Даже заходя в ТикТок, ради которого они всё же освоили кнопку «ВКЛ», они получали деньги. Был у них интерес заходит или нет, но они подчинялись рефлексу – зашли и включили ролик – а услышало человек десять: уже реклама, уже появлялась микроскопическая уверенность, что один из десяти перейдёт в секту счастливых бордовых шарфиков.

Смерть была вычеркнута и никогда нигде не упоминалось, что такое явление существует вообще. Сначала обновили мешок слов, запретив сочетать «с» с «м», «м» с «е» и так далее, затем переписали все пьесы, книги, пересняли фильмы и наделили смыслом «несущее», а «сущее» никуда не уходило и жило без выбора, отдавая корпорациям свои мозги.

Часть налогов размазывалась по бюджету, уходила в тресты, но большая часть доставалась корпорациям, согласно какому-то «рейтингу продуктивности».

Многие сходили с ума на местах.

Жизнь стала такой… даже непонятной шизофреникам, но в некотором роде структурированной вокруг осевой парадигмы: «Бессмертие – в каждое тело!»

Алина передёрнулась. Она ведь тоже верила бордовым шарфикам.

Бессмертие внедрялось в сознание не более, чем бытовое явление, чтоб не вызывать рациональные скрипы протеста, а затем и в тело. До сих пор никому не известно, как подобное удалось провернуть: жизнь, как фарш, обратно не выкрутить. А тут – живите!

«Беру… беру…» – Алина угрюмо потешалась, притопывая беспокойными ножками.

Но вот что-то вспыхнуло… раз, два…. Имитация камина на разросшийся во всю стену плазме, напоминающей окно в панорамное ложе для безумия, меркла, закрашивая подробности произошедшего в голове Алины: колба, странные перемигивания и напутствие медсестры. Этого было достаточно, чтоб в беспокойном умишке всплыло неотъемлемое право встать и уйти, пока бытие совсем не развалилось…Мысли не поддавались контролю, словно по нежному филе мысли проскакал отбойный молоток. Но в этой помятости и разворошённости плескалась какая-то ясность не изнутри, а извне: на плазме, как на тряпице в пятновыводителе, показались разводы, узоры, а затем из затухания, вызванные полуобмороком Алины. На плазме светились уменьшенная гостевая комната и человек, который больше был слухом, чем живым – Верховный прокурор. На экране он что-то требовал у невидимого оппонента.

«Стул, мерцающая лампа, вешалка… эта же комната», – Алина не сомневалась в своих выводах.

Она не понимала, зачем горящая плазма, зачем прокурор. На минутку показалось, что кино с прокурором способствует прочистке мозга. Она не понимала, что это за кино запредельного жанра, но ей не нравилось… Почему сейчас? И за что?

Верховный прокурор в синем костюме был похож на мешок рассыпчатого сахара. Зернистость фактуре прокурора предавали грубые чуть ли не со страусиное яйцо пиксели плазмы. Слепящий страх Алины наконец-то нашёл выход: она вскрыла пачку бесхозного бинта, высморкалась – и полегчало. Изображение на плазме стабилизировалось: Верховный прокурор. Его улыбка обманчива и легка. Он радуется свежим мордам в изоляторе, новым погонам: молодчина какой – раскрыл висяк. Прокурор был не просто не в себе, а что-то жуткое сидело в нём: тайный замысел ложился мягкими изгибами на его плоский рот. Хрустальная пепельница, выкупленная у музея СССР, позвякивала, когда прокурор мельхиоровой чайной ложкой ударял по ней:

– Динь … динь, – звук зудел в диапазоне ноты «ля».

Прокурор с неистовыми стараниями – уступая разве что посудомойной машине – избавлял ложку от невидимой грязи, бесконечно облизывая, и наконец-то бросил её в дымящуюся кружку кофе. Сладкая нефть стала неуправляемой и тянулась дрожащей прядью. На стол летели кофеиновые шлепки.

«Свинота», – подумала Алина.

Кофейные шлепки он созерцал сквозь зависание мозга, уговаривая себя не набрасываться намывать стол до блеска.

Алине стало смешно от его подавленной хозяйственности. Смех расслабил её внутренности и немного оживил: Алина стала похожа на человека, а не оттиск.

Верховный прокурор нашёл свой комфортный темп: мерные движения ложки в пустом кофе, казалось, размешивали что-то в мозгу Алины.

Она только сейчас поняла, что Верховный прокурор снизошёл с центрального телевидения, чтобы именно она – Алина – хорошенько вспомнила Уголовный кодекс. Алина боялась лишь одной статьи. До недавнего времени этот страх был платоническим. Сейчас Алина не прочь вернуться под строительный завал.

Прокурор оставил войны с кофе и разодрал пачку сигарет. Одна, вторая сигарета… он намеревался отгрохать в пепельнице Египетскую пирамиду. Пепла было мало и в эквиваленте на соль едва хватило бы приправить чашку супа.

Кто-то или что-то скреблось на заднем фоне.

Лицо прокурора почернело и заострилось. Он вцепился в кружку, словно не желал отдавать свою «сестру» подозрительным шорохам.

– «Два гуся, восьмое марта». Однако, статья у вас. Кайфушников давно легализовали, узаконили пятницу, чтоб они уделывались; в субботу их отскрёбывают, а в воскресенье – на работу, обычно что-нибудь ненапряженное. Они научились синтезировать яды по ГОСТУ, но вы пошли дедовским методом – экспериментально и наверняка. Вы не можете весь день восстанавливаться в колбе! Медперсонал не обязан заниматься только вами! – голос прокурора бил из динамиков плазмы.

Обвиняемый – хиленький хипстер лет двадцати – уселся за стол, как прописался.

– Кто тут у нас… Андрей… Паспортный возраст 20 лет, белковый… 20. Какая досада… – Прокурор едва улыбнулся и гнул ложку большим пальцем, как и всю правовую систему задорно подминал своей неистовой жаждой справедливости.

При взгляде на обвиняемого Алина вздрогнула: «Он? … Он! … Не он! …»

– На торчка ты не похож. Для сбытчика – смешной объём. Остаётся третий вариант, – пилил прокурор.

– Я торчок! Я ужасный, прирождённый торчок! – напрашивался обвиняемый.

– Ты – тюфяк. Недоделанный программист.

Алина ужаснулась. Она бы тоже созналась в любом грехе, лишь бы…

– Я торчок! Вы… вы просто не знаете.

– Ты решил отравиться, – прокурор смотрел исподлобья. – Это расценивается как избавление от бессмертия, статья 1068, – безо всякого Уголовного кодекса прокурор цитировал: «Сговор группы лиц или незаконных образований в подрыве идеологических основ бессмертия, подстрекательство, распространение материалов, содержащих пропаганду прерывания бессмертия, а также вовлечение третьих лиц в демонстрационные протесты, подготовку…»

– Товарищ, Верховный прокурор, – обвиняемый вырвался из стращающего потока. – Я признал вину за употребление, а вы меня под расстрельную статью!

– Что за вещество-то было, потребитель? … Молчишь? Ты хотел отравиться, чтобы покончить с личным бессмертием! Государство даровало тебе вечную жизнь, работу… У тебя будет шанс всё осознать. С сегодняшнего дня начнётся твоя актёрская подготовка для «Кросса ненадёжных».

– К-квест? Нет, нет…

– Господи… это ж … – икнула Алина.

Периферийным зрением она ухватила какое-то шевеление сбоку. Она решила, что это медсестра вернулась или же это отблеск какой-то мысли, пугливой, которая очень кстати объяснила бы происходящее. Но это шевеление не было продуктом собственного всплеска или медсестры, которая решила набиться в подружки. Никто так не осторожничал с Алиной. Никто настолько близко даже из злостных побуждений не подлезал. Она обернулась. Тот, кто был слухом, окончательно потерял миражность и переместил своё вполне твёрдое человеческое тело на первый план – так, чтоб Алина не разуверилась. Верховный прокурор здесь. Во плоти. Она видела его несметное число по телевизору, что и рассматривать особо было нечего, а в первом приближении он показался ей добрейшим существом, таким, какими бывают нечитаемые люди, удивительно каменные при внешней мягкости.

– У вас талант испоганить другим жизнь, – реальный голос, а не скребущий из динамиков, игриво упрекнул Алину.

Плазма померкла, а Верховный прокурор – только не в костюме, а одетый, как среднестатистическое пляжное лицо – медленно обошёл Алину, нехотя протискиваясь сквозь одну ему известную пору реальности. Его кожа, сожжённая солярием, по цвету напоминала шкуру старого картофеля.

– Я приехал ради вас, познакомиться. Я наблюдал за вами: боль, сожаление. Тем не менее вы вынудили паренька признать вину. Бедняга ничего тяжелее «Парацетамола» не глотал, но вы… – ноздри прокурора трепыхались. – Вы подбросили ему клубный порошок.

– Откуда такая уверенность? Почему не следователь, а вы меня допрашиваете?!