Наум Синдаловский – Легенды и мифы Санкт-Петербурга (страница 10)
Проект в стиле раннего классицизма с использованием элементов декора итальянского Возрождения выполнил архитектор А. И. Штакеншнейдер. Одновременно перед дворцом, на всю длину фасада, обращенного к Исаакиевскому собору, был расширен до 99 метров Синий мост. Этот безошибочный прием включил дворец в архитектурную среду огромного звездного ансамбля центральных площадей. Появилась новая, Мариинская, площадь.
В 1859 году на границе Мариинской и Исаакиевской площадей был установлен памятник Николаю I. Недобрая память о царствовании Николая I породила немало колких эпиграмм и анекдотов. Поэтому даже такой традиционный и повсеместно распространенный прием, как установка памятника спиной к центральному входу, в народном сознании связался с нежеланием великой княжны Марии жить во дворце.
С 1884 года во дворце размещался Государственный совет. В 1907 году архитектор Л. Н. Бенуа перестроил великолепный двухъярусный Зимний сад в Зал заседаний. В феврале 1917 года Мариинский дворец стал резиденцией Временного правительства, а когда осенью того же года оно переехало в Зимний дворец, в Мариинском разместился так называемый Предпарламент – совещательный орган, созданный меньшевиками.
В годы первых пятилеток в здании бывшего дворца работала Промышленная академия имени Сталина, а с началом Великой Отечественной войны здесь был развернут госпиталь.
Дома Пиковой дамы
Популярность пушкинской повести и в особенности образа зловещей старухи, собиравшейся унести в могилу тайну трех карт, была так велика, что не могла не породить легенды. Об этом говорит сам Пушкин, записав 7 апреля 1834 года в своем дневнике широко обсуждавшуюся в свете новость: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной».
Властная старуха Голицына, которой в год написания повести исполнилось 94 года, в молодости слыла красавицей, но с возрастом обросла усами и бородой, за что получила прозвище «Княгиня усатая». Образ этой древней старухи, обладавшей непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, возможно, и возникал в воображении читателя, который, раскрыв повесть, видел эпиграф, извлеченный Пушкиным из Гадательной книги: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность».
Старая графиня скончалась в 1837 году, ненамного, но все-таки пережив увековечившего ее Пушкина. Дом ее сохранился до настоящего времени, правда, в измененном виде. В середине XIX века его перестроил петербургский архитектор А. А. Тон.
Что же касается дома № 42 по Литейному проспекту, то, к сожалению, особняк графини Юсуповой был построен только через 22 года после смерти Пушкина.
Однако не в этом ли именно и состоит очарование всякого мифа? Соединить несоединимое, связать несвязуемое, с простодушной непосредственностью перепутать имена и даты, смешать карты благоразумным знатокам, превратить истину в вымысел, а правдоподобие в правду и предстать, наконец, в поэтическом образе легенды.
– грезилось в эмиграции Николаю Агнивцеву в «Блистательном Санкт-Петербурге».
А уж особняк на Литейном, в котором доживала свой век в прошлом известная «московская Венера», обладал столь запоминающимся и романтическим фасадом, что имел полное право быть удостоенным легенды.
Дом Оленина
Последние архивные разыскания сотрудников музея «Приютино» утверждают, что встреча эта могла произойти только в доме № 123 по Фонтанке (современный № 97), который Оленины приобрели в 1813 году и в котором проживали шесть лет до осени 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения это не имеет. Оба дома принадлежали Оленину, и «чудное мгновенье» знакомства Пушкина с Анной Керн могло случиться в любом из них.
Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такое значение и популярность, что фольклорная, мифотворческая традиция только с ним, а значит, и с домом, где проходили собрания кружка, связывала все наиболее значительные события биографий своих любимцев.
Елисеевский магазин
К началу XX века Невский проспект, особенно в своей исторической части от Адмиралтейства до Аничкова моста, представлял собой явление настолько сложившееся, что всякое вторжение в его архитектурную структуру немедленно вызывало болезненную реакцию общественности. И надо было обладать богатством и амбициями поистине вызывающих размеров, чтобы позволить себе посягнуть на привычную архитектурную логику застройки, да еще в самом центре Невского проспекта. Глава знаменитой торговой фирмы мог себе это позволить.
Торговый дом строился в 1903–1907 годах по проекту одного из крупнейших архитекторов и общественных деятелей конца XIX – начала XX века Г. В. Барановского. Коммерческий характер здания подчеркнут ярко выраженными рекламными чертами. Наружные углы магазина украшают мощные скульптурные аллегории Промышленности, Торговли, Искусства и Науки. Весь его, как казалось в первое время, вызывающий облик был призван привлечь внимание, остановить, заставить войти внутрь. А внутри все было необычно для своего времени: на первом этаже разместился магазин «колониальных товаров», на втором – театральный зал, на третьем – ресторан. Особым богатством и разнообразием отличались интерьеры торгового зала, экзотически убранные витрины которого ярко освещались причудливыми настенными светильниками. Никакой люстры не было. Люстра появилась только после революции, в 1930-х годах. Она понадобилась для освещения касс, установленных тогда же посередине зала. Но и эта люстра, ничем не примечательная и не представляющая художественной ценности, могла все же стать причиной появления легенды – так неистребима была память о легендарном богатстве купца Елисеева.
«Кресты»
В последней четверти XIX века в центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, между набережной Невы и Симбирской (ныне Комсомола) улицей был выстроен мрачный краснокирпичный комплекс построек для Изолятора специального назначения. В комплекс входили церковь, здания служб и корпуса собственно изолятора. В плане все здания имели форму креста, за что изолятор и приобрел свое широко и печально известное прозвище. В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.
Автором и строителем тюремного комплекса был хорошо известный в Петербурге зодчий А.И. Томишко. По всей видимости, он неплохо справился с задачей, решив ее в простых, четких и функционально ясных формах.
Первая глава истории этой тюрьмы неожиданно закончилась в феврале 1917 года, когда восставший народ взял «Кресты» штурмом, распахнув камеры политических заключенных. Однако с победой революции тюрьма не утратила своей изначальной функции. Вплоть до настоящего времени она, как и прежде, является Следственным изолятором предварительного заключения. А в страшные годы сталинизма «Кресты» превратились в символ произвола и беззакония, когда, по словам Ахматовой, «улыбался // Только мертвый, спокойствию рад, // И ненужным привеском болтался // Возле тюрем своих Ленинград».
Кроме политических, в ожидании решения своей судьбы в «Крестах» содержалось множество уголовников. Вполне вероятно, что именно в их среде родился миф о камере, в которой нашел свою смерть автор проекта «Крестов».
Дом в Угловом переулке
Ничем не примечательный жилой дом в Угловом переулке, фасад которого выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован краснокирпичными вставками, и в самом деле имеет в орнаменте ярко выраженный, хорошо различимый знак свастики. Сам по себе знак свастики – этот древнейший символ света и щедрости – встречается в традиционных орнаментах многих народов в различных частях мира. Но в XX веке этот символ был использован немецкими фашистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с уничтожением и смертью.