Наум Синдаловский – Легенды и мифы Невского проспекта (страница 70)
Сделаем небольшое, но необходимое отступление. Этимология слова «гопник» известна давно. Согласно словарю русского языка Владимира Даля, «гопник» происходит от слова «гоп», что значит «прыжок, скачок или удар», а «гопнуть» – от глаголов «прыгнуть» или «ударить». В дальнейшем филологи расширили характеристику понятия «гопник». Этим словом стали обозначать «агрессивно настроенных подростков, близких к криминальному миру либо с криминальными чертами поведения». Говоря проще, этим термином метили «мошенников, налётчиков, погромщиков и хулиганов».
Есть, впрочем, еще одно толкование, на этот раз связанное с уголовным происхождением наших «гопников». Будто бы это слово восходит к «гопу», что на уголовном жаргоне означает «ночлежка, место, где можно переночевать воровской или грабительской группе». Из всего этого следует, что если мы говорим о петербургском городском фольклоре, то имеем в виду исключительно наших, питерских, гопников.
Очень скоро эти маленькие полуголодные «наши гопники» стали притчей во языцех всего и без того неспокойного города. Они вызывали постоянную озабоченность властей и неподдельный страх обывателей. Следы этого перманентного состояния сохранились в городской фразеологии – от формулы социальной обстановки на Лиговке: «Количество гопников определяется в лигах» – до непритворного изумления: «Вы что, на Лиговке живете?!».
Надо сказать, что советские гопники мало что добавили к исключительно низкой социальной репутации Лиговского проспекта в районе Московского вокзала. Таковой она складывалась давно. Еще в 1891 году значительная часть Лиговского канала была забрана в трубу. Над ней проложили так называемые «Лиговские сады», или «Бульвары». Очень скоро это название стало нарицательным. Им будут обозначать места скопления всяческой шпаны, хулиганов, проституток и других асоциальных элементов, которых стали называть «Лиговским сословием». В 1913 году сентябрьский номер «Петербургского листка» писал: «Хулиганы известны под именем „Лиговское сословие“. В траншеях между насыпями земли можно ежедневно наблюдать их оргии, пьянство, игры в карты. Из траншей то и дело слышится непечатная брань и дикие просвисты».
С 1913 года мало что изменилось. Разве что были засыпаны траншеи. Лиговка и в советские времена представляла собой нешуточную опасность для обывателя. Сергей Довлатов рассказывает характерный анекдот. Приехал майор в часть. Дневальный его не пускает. Майор кричит: «Я из штаба части!». Дневальный в ответ: «А я с Лиговки!».
Этапы стремительного падения репутации Лиговского проспекта отмечены яркими метами петербургско-ленинградского фольклора: «лиговский хулиган», «лиговская шпана», «б… лиговская» – идиомы, хорошо известные не только окрестным жителям, но и всему городу. К сожалению, имидж Петербурга как портового города со всеми доступными дешевыми удовольствиями поддерживается до сих пор. Вот анекдот, придуманный в Ленинграде. Заспорил грузин с ленинградцем, где эхо лучше – в Грузии или в Ленинграде. Поехали в Грузию. Пошли в горы. Крикнули: «Б…и-и-и-и-и…», – и в ответ раздалось многократное: «Б…и… Б…и… Б…и…». Вернулись в Ленинград. Встали посреди Исаакиевской площади: «Б…и-и-и-и-и…», – и через мгновение услышали со стороны Московского вокзала: «Идё-о-о-м…».
До сих пор о дамах легкого поведения или опустившихся женщинах говорят: «Как с Московского вокзала». Их легко было отличить по внешнему виду. Серые спившиеся лица, нагловатые ищущие взгляды, показное равнодушие. Большинство из них теснилось на трамвайной остановке, что позволяло при неожиданном появлении стражей порядка оправдываться: «Я не такая, я жду трамвая».
Известен анекдот, ставший одной из лиговских легенд. Одна старая дама часто говорила: «Я никогда не пойду гулять по Лиговке, потому что меня там изнасилуют». В конце концов она рискнула пойти погулять по Лиговке. Вернулась домой и повесилась. Оставила записку: «Я никому не нужна, меня даже на Лиговке не изнасиловали».
К 1920-м годам Лиговка превратилась в общегородской центр сбыта наркотиков. Наркоманы называли его «фронтом». На «фронте» можно было легко приобрести кокаин «в любых количествах и в любое время». В Петрограде на мотив популярного «Чижика-пыжика», окончательно потерявшего первоначальную связь с кадетами Училища правоведения, распевали песенку, которая могла соперничать с популярностью небезызвестного жареного цыпленка:
«Ханжа» здесь, скорее всего, искаженное название сока недозрелых зерен мака, макового молочка – ханки, из которой изготовляются наркотики. Торговля ханкой на черном рынке была в то время довольно распространенной.
Но и, кроме ханки, покупателю предлагался целый набор кокаинового порошка в самом широком ассортименте. Эта «серебряная пыль» продавалась в так называемых «кулечках-фунтиках» и носила самые разные названия: «марафет», «белая фея», «антрацит», «кокс», «нюхара», «кикер».
На Лиговке, или «Лига́вке», как презрительно любили произносить с непременным ударением на втором слоге петроградцы, обыкновенные добропорядочные граждане старались не появляться. Зато с удовольствием пересказывали о ней анекдоты. Один из них был более чем самокритичным: «Пристала на Лиговке брюнетка. Через час будет считать мои деньги своей собственностью». Согласно другому анекдоту, общество «Старый Петербург» ходатайствовало о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговка» – в честь Лиги Наций, с которой, как известно, отношения у Советского Союза в то время складывались не самым лучшим образом.
Окончательно процесс придания площади Восстания подлинно советского облика был завершен установкой в 1967 году в центре Большого зала Московского вокзала алебастрового бюста Ленина, выполненного по модели скульптора Л.А. Месса. Формально памятник появился в память об «удовлетворении просьбы Петроградского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Петрограда о переименовании города Петрограда в Ленинград». Об этом была сделана соответствующая надпись на стене зала за памятником. Бюст был укреплен на высоком пилоне из черного полированного гранита. В ленинградском городском фольклоре он был известен как «Лысый камень», «Голова», «Белая головка» или «Ленин на палочке».
В начале 1990-х годов, после возвращения городу его исторического имени, памятник был снят. На его месте установлен бюст Петру I, выполненный по модели скульптора А.С. Чаркина. Как и его предшественник, Петр представлен погрудным скульптурным портретом, установленным на высоком пьедестале. В отличие от Ленина, памятник Петру, голову которого украшает хорошо смоделированный бронзовый парик, укрепленный на лысом черепе великого основателя Петербурга, в народе сразу получил прозвище: «Волосатый камень».
Здесь, на площади Восстания, заканчивается тот Невский проспект, который мы любим, который известен во всем мире. И который и есть «всеобщая коммуникация Петербурга», по Гоголю. Дальше начинается так называемый Старо-Невский. Такое неофициальное название существует в Петербурге для участка Невского проспекта от площади Восстания до Александро-Невской лавры. Но об этом в третьей части нашего повествования.
Невский проспект XVIII–XIX веков невозможно себе представить без конного транспорта. Конный транспорт развивался вместе с городом. Если в середине XVIII века количество извозчиков в городе едва превышало три тысячи, то к началу следующего, XIX века оно выросло почти вдвое. С ростом города неизбежно возрастали оживление и теснота на улицах. Все это требовало какого-то упорядочения движения транспорта. В 1732 году была предпринята первая попытка ввести в Петербурге правила движения. По улицам предписывалось «ездить смирно и на конях не скакать». Вскоре появилось и первое ограничение скорости – до 12 верст в час.
Однако это не действовало. Каждым извозчиком руководило желание обогнать, выделиться, понравиться клиенту. Улица становилась опасной. Заклинание: «Спаси, Господи, от седока лихого и от изверга-городового», которое каждое утро, как спасительную молитву, повторяли про себя ямщики, выезжая на городские улицы, подхватило население, вспоминая его каждый раз при выходе из дома. Среди питерских извозчиков в свое время родилась поговорка: «В Питере всех не объедешь», которая первоначально имела совершенно конкретный профессиональный смысл, связанный с трудностями проезда по дорогам, до отказа забитым экипажами и верховыми. Но очень скоро смысл этого, безусловно, конкретного фразеологизма расширился и приобрел довольно ярко выраженную социальную окраску. Пословица стала общеупотребительной и универсальной.