Наташа Дол – Горький вкус карри под тенью Тадж-Махала: год как жизнь (страница 11)

Решили как-нибудь пойти на природу. Ямуна.

9

После драки, как не осуждали Зафара девчонки за склочность, их гнев поугас, когда узнали о его благородном поступке, вернее даже деятельности по поддержке бедноты: он каждый вечер относил свой ужин. Благородство загорелось и в сердцах остальных. Наша компания специально отправилась на Раджа ки Манди базар. Таня и грузинки напокупали трусиков и маечек для детишек из семьи кузнеца. Вечером я присутствовал при вручении подарков или подаяний. В душе теплилась благодарность отзывчивым девчонкам, я убеждался, что правильно разобрался в новых друзьях.

А эта семья жила позади санстхана, под навесом у дороги. Все время у наковаленки копошится черный голозадый карапуз. Наверно и он примется за ремесло отца, если к тому времени еще кому-нибудь понадобятся подобные услуги. Плетеная кровать прямо на пути машин. Спокойно спит иссушенная старуха. Калачиком. Двое старших детишек в чем-то помогают матери и никто из них никогда не попрошайничает. Наверно поэтому студенты выбрали эту семью для опеки.

В глубине шалаша обычно сидит на корточках, раздувая хилое белое пламя, старик, стукая и плюща раскаленный кусок железа. Иногда его семья спит за неимением горсти пустого риса в желудке. Иногда спит и он, уморенный полуденной жарой.

Я тоже проникся уважением к кузнецу. В нем чувствовалось достоинство. Вид старика говорил: у меня есть ремесло, честный тяжелый труд. Путь, длиной в жизнь, который скорее всего ему достался от отца и деда и так далее. Ремесло, которое он собирается передавать этому карапузу ,когда умрет здесь же в пыли и шуме дороги, оставив семье от силы рупий сто-двести, которые мы, все иностранные студенты, в своих тратах даже не замечаем.

Когда старуха принимала иссушенными руками одежду и еду, в ее глазах я не заметил голодной алчности. В ее взгляде было что-то фатальное, безропотное.

На следующий раз уже Наташа собрала весь свой ужин в пакетик, где все смешалось в кучу: и рис, и подлива, и лепешки. Хотела как лучше, получилось как свиньям. Сикоди девчонок не пустили из ворот. Поздно. Мне пришлось, сгорая от стыда, тащить этот кулек с едой и вручать старухе – жене кузнеца.

Утром на первом уроке у смешного Питамбора с волосатыми ушами, Наташа расхвалила мне Тануджу, ее мягкие касания. Да и Зафар неоднократно с горящими глазищами говорил об этой девушке, что я проникся страстным любопытством разузнать о ней больше и познакомиться ближе.

– Кто такая Тануджа? – спросил я у Зафара.

– О, это такая одна хорошая девушка. Только она замужем.

Я понял, что она нравится моему узбекскому другу, что уже служило для нее рекламой в моих глазах, как женщины, которая привлекает мужчин.

– Только она замужем, – повторил он со вздохом глубочайшего сожаления.

– Ну не велика потеря, – подумалось мне. Ведь я видел ее и как-то не очень она впечатлила.

Но Наташины слова меня жутко заинтриговали. Девушка не может быть плохой и некрасивой, если даже Наташа от нее безума. Так что сразу после этого сообщения я пересмотрел свои взгляды. И хотя по-прежнему не находил ее привлекательной, как я помнил, но все вокруг бросали о ней такие восторженные речи, что мне захотелось узнать, в чем же дело.

Но я не знал, что тоже подпаду под ее чары.

Я просто хотел улучить удобный случай поговорить с ней. И улучил.

В перерыве я шел к Капуру в класс, что на втором этаже. Оттуда я увидел Тануджу внизу. Она направлялась в читальный зал. Во всем темном.

– Привет, Тануджа! – окликнул я ее познакомиться.

Она искренне обрадовалась мне.

– Привет.

– Как поживает твой муж? – спросил я ее.

Она совсем оживилась.

– О, хорошо…

И мы начали странный диалог. Она, задрав голову. Я, сев на корточки и смотря на нее через железные решетки перил. Он служит акаунтером в банке. Готовит китайкую еду, как любит она, ну и вообще замечательный человек… Я постарался показать, что я тоже не лыком шит – почти торгую на бирже. Громкое название брокер, трейдер. Форекс, ценовая волна.

Не знаю сколько мы так разговаривали. Не ведаю на каком языке – я только что приехал из России. С нулевым знанием языков. Думаю, все наши встречи и складное наше общение проистекало от того, что я на нее не расчитывал как на любовницу. Хотя с первого мгновения разговора мне почудилось, что между нами что-то есть…

– Ладно. Я пойду, – сказала она. Видно, затекла шея смотреть вверх.

Мы в приятном состоянии духа распрощались. И так с этих пор я в нее чуть-чуть влюбился.

В сотой группе учились все монголки. С ними четверыми я познакомился через Наташу. Они достаточно дружелюбные, правда немногословные и стеснительные. Даже веселая разговорчивая Цельмех (чтобы нам легче было выговаривать, она попросила называть себя Марьям), высокая, полненькая, миловидная, – я не видел, чтоб она слишком с кем-то общалась, кроме нас.

Как-то мохноухий Питамбар спросил в шутку кто зачем приехал в Индию. Я со смехом ответил: «Жениться». Цельмех обернулась:

– О, правда? Поздравляю, – по-русски.

Так я вошел в их маленькую монгольскую компанию. Одна из них ходила плавным белым призраком.

И вот, проводив взглядом Тануджу, увидел ее. Заинтересовался. Джага, высокая сухопарая, появилась, возвышаясь над головами других студентов. Ее бледно-белое лицо маской сидело на голове. Чуть прищуренные и без того узкие глаза, казалось, насмехаются над миром, но ехидства в них не чувствовалось. Рот едва уловимыми волнами играет в усмешке. В ней есть очарование. Даже язвительная Ия не выдерживает и признается, что считает эту монголку своеобразно красивой.

Джага плывет в толпе по направлению к классу. Ее гладкая кожа, как комбинезон водолаза, надета на каркас и тонкий силуэт напоминает тень. Она словно оживший призрак, созданный для того, чтобы проходить сквозь стены или влезать в дверные щели. От нее трудно отвести глаза. И ты еще долгое время думаешь, понравилась она тебе или нет. А вообще обе, Баярма и Джага – застывшие маски смерти.

                        10

В этот же день в двери появился низенький прилизанный работник секретариата, что сразу через стенку. Позвал нас троих. А еще желтого смешного буддиста Баджру. Я все удивлялся: молодой широкоплечий парень в тоге. Его бы фотомоделью, а он держится словно урод или увечный.

– Аб Пулис джана хога. Сейчас едем в полицейский участок.

Мы вышли во двор института. Солнце уже палило нещадно. Настоящее пекло. Придется купить очки. Совершенно невозможно не щуриться. А это утомляет.

Прилизанный позвал шофера. Сразу перед санстханом стояли в ряд гаражи. В одном помещался Вестерн Юнион, во втором платный телефон, в остальных институтский транспорт.

Человек в синем старом костюме зашумел заржавленной дверью гаража, запрокинув ее

вверх. Показалась морда недовыкинутого в помойку автобуса. Вскочил в кабину и вывел это древнее чудовище наружу.

Салон был еще хуже, чем наружность. Общарпанные стены и потолок, гаженые стекла, драные сиденья. Некоторые из них провалены. Но мы с шутками и весельем повскакивали в пустую махину. Только лишь для нас царей будут они жечь бензин. К тому ж можно сидеть как хочешь. Места много. А нас мало: мы трое, тайландец и Нюта, только вчера прилетевшая из Онтарио – полупенджабка, полуканадка.

Агрегат затарахтел. Зашумели болты, затрепыхалась обшивка. Надеемся, что доедем и вернемся без приключений.

И вот мы гудим и проносимся по пыльным улицам. Мимо нас город, толпы. На нас глазеют во все глаза. а ты сидишь, высунувши руку, голову и оттуда персоной нон гратой улыбаешься, словно благословляешь, как Папа римский, темному народу. Ты ведь огорожен и в безопасности.

– Да, – подумал я. – Мы здесь важные. Не как там.

И я опять любовался нечистотами города, крикливостью и живостью. Мне он напоминал бурный ток крови в артериях и от того мне становилось необычайно хорошо.

Снова мимо могольского дворца. Кто-то сказал уже, что это Сент-Джон колледж. И почему мы не в нем учимся.

Автобус остановился на неприглядной обочине. Мы вышли. Неужели все?

– Переходим дорогу! – скомандовал прилизанный.

Мы послушались. Опять казалось, что мы идем на страх и риск. Светофоров нет, правил уличного движения нет.

Мы попали в фотосалон. Заняло это довольно долго. Пришлось сидеть вдоль стены на мягком длинном пуфике, рассматривать рекламные фото на стенах. На одном из них -общее фото иностранных студентов санстхана за 2004 год – узнал Катьку и Наташку, наших знакомых. Обрадовался, грудь колесом. Ткнул Юльке на них, а она принялась искать на снимке своих знакомых: нет, значит они в другой год ездили.

Я заметил двух местных парней. Они с обезьяньим любопытством глазели на нас. С одним я долго задержался взглядом. Меня это страшно вывело из себя.

– Кья? (Что тебе?) – рявкнул я.

– Куч нахи, – затрес он головой и отвернулся.

– Неужели я превращаюсь в злобную собаку? – подумал я. – С одной стороны неприятно, а с другой – как-то должен я их урезонивать, – я сидел и размышлял, пока меня не позвали.

Я немного смутился, ибо для документарных фото у меня немного был неприличествующий вид: полосатая черно-серая маечка на брительках, служащая больше для того, чтобы казать волосатую грудь и плечи. Ну и ладно. Махнул рукой. Я все равно тут белый иностранец. Мне все можно.