Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 41)
– Твой друг – фашист?
– Нет, господи, нет! Он социалист.
– Почти так же скверно! – фыркнул Илья. – Посмотри на этих блаженных идиотов! Уверены, что партия о них позаботится, в то время как она заботится лишь о набивании своих карманов. Социалисты уверовали в систему, которая ценит не самих людей, а лишь их полезность.
Я подумал о том, как в такой ситуации отреагировал бы Тапио – я знал, что коммунизм в трактовке Советской России он считает гадким извращением фундаментально продуманной идеологии – вот только мое косноязычие не позволяло достойно передать его слова. Поэтому с Ильей мы обсудили многое другое – я услышал о Вольтарине де Клер[22], которую Илья боготворил; о великой Эмме Гольдман[23], которая, по всей видимости, тоже была еврейкой; о Михаиле Бакунине[24], который евреев явно ненавидел.
Не в силах слушать дальше, я признал, что проголодался и что если выпью еще стакан, вполне могу умереть. Илья снова свистнул, и через несколько минут на стол поставили миску отвратительного русского жаркого и несколько ломтей грубого черного хлеба. Пока я гонял по тарелке несъедобную свеклу и жадно поедал капусту, Илья благочинно отвернулся и молчал.
Во время этой интерлюдии в бар вошла молодая женщина. Вопиющая неуместность ее присутствия шахтеров, похоже, не смутила, хотя похотливые взгляды они на нее бросали. Женщина была бледная с прямыми каштановыми волосами и неровной кожей. Зато глаза были добрыми и живыми. В ответ на непристойное, очевидно, предложение она разразилась тирадой на русском, длинной и определенно язвительной.
– Она не шахтер, – с набитым ртом сказал я Илье.
– Не шахтер. Она говорит, что пришла только за бутылкой; что у нее уже есть клиент, который заплатит; что местным, если хотят сегодня поразвлечься, стоит поискать кого-то другого.
Женщина приблизилась к нам с бутылкой в руке. Только я собрался вытереть жир с подбородка, она с заговорщицким видом наклонилась и перекинулась парой слов с Ильей. Я почувствовал, что речь идет обо мне.
Через минуту-другую Илья кивнул в мою сторону и проговорил:
– Свен.
Женщина наклонила голову ко мне и, может, чуть смущенно, представилась:
– Светлана.
Затем она развернусь и ушла, а я снова взялся за жаркое.
После еды я почувствовал себя чуть лучше и откинулся на спинку стула.
– Скажи только, что не остановился в ночлежке, – попросил меня Илья.
– Я остановился в ночлежке. Где же еще?
– Я знаю, где. Давай я устрою вас в другом месте.
– С нами все будет в порядке, – отозвался я.
Лицо мое Илья рассматривал, пожалуй, слишком долго. К такому откровенному изучению я не привык.
– Вид у тебя несчастный, – отметил он. – Что тебя гнетет?
Мне показалось странным слышать такой вопрос от человека, который сам буквально источает грусть. Я подумал, как ответить, машинально желая соврать, но, когда открыл рот, с языка сорвалась правда.
– Недавно я потерял партнера.
– Делового партнера?
– Нет, пса. Но он был не просто псом.
– Да, конечно, – тотчас отозвался Илья. – Некоторые псы не просто псы.
К моему великому удивлению, Илья похлопал меня по руке и ладонь не убрал. Он покраснел, скривился, на бороду покатились слезы. Восхищаюсь я теми, кто выражает свои эмоции открыто, потому что свои всегда прятал, а годы жизни с рубцами и в изоляции лишь зарыли их еще глубже.
– Тебе знакома эта боль, – отметил я.
– О да. Мой любимый Чолгош[25]. Верный мне в любую погоду. Кроме откровенно плохой. И кроме дней с осадками любого вида. Легчайший туман, и он превращался в изменника, готового искать убежище с кем угодно. Но он был моей тенью. Тенью лучше и добрее меня самого.
Какое-то время мы так и сидели, наслаждаясь дружеским сочувствием.
Наконец я почувствовал, что центрифуга, запущенная вращением бара, прижимает меня к полу. Я встал, пошатнулся и резко поднял руку, чтобы уцепиться за низкую потолочную балку.
Илья поднялся, твердый, как скала. С большой осторожностью он взял со стола запеленатую Скульд, но передавать ее мне явно не спешил.
– Пожалуйста, позволь мне вас проводить, – сказал он, пытаясь сдержать снисходительность. – Ты можешь свернуть не туда.
– Хорошо, – отозвался я, поблагодарил Илью, шагнул к двери и на пороге рухнул в обморок.
Позднее Илья сказал, что мне повезло упасть на бок, слегка завалившись на спину, а не лицом в вонючую слякоть. Именно там устраивались посетители бара, желая отлить, а то и опорожнить кишечник. По словам Ильи, я вполне мог захлебнуться в едкой моче, хотя, с учетом диеты, которой придерживались жители Пирамиды, с такой же вероятностью я мог подавиться мочевым камнем.
Проснулся я среди моря странных запахов. Жарился бекон – это сомнений не вызывало. Еще чувствовались тосты, а верхней нотой был расточительно сжигаемый газ от плиты. Запах горького сваренного кофе. Перекрывал все густой, землистый, специфически гнилой запах свиней.
Пустой живот крутило. Я лежал на исцарапанном диване в чьей-то уютной, захламленной гостиной. Ну, или в столовой. Стульев было больше, чем места, куда их ставить – частью деревянных, частью обитых, но в основном адской помеси между первым и вторым. Длинный стол сложили и приставили к стене. Косые лучи летнего солнца лились в два маленьких окна и прожигали дыру в моем глазу. Если бы не определенно запахи завтрака, можно было бы подумать, что сейчас и девять утра, и четыре пополудни.
За углом с веселым буйством сталкивались плошки и сковородки.
Несколько голосов звучали одновременно оживленно: их обладатели не беспокоились о том, проснулся я или нет. Я не знал, смущаться мне или злиться, а потом услышал смех Хельги, и в комнату вошла странная женщина. Она была высокой, широкоскулой, румяной, со светло-зелеными глазами и волосами цвета сырого песка. Ее холщовые брюки были испещрены пятнами чего-то невообразимого, я был готов поспорить, что явно не съестного. Зато кисти рук были розовыми, а ногти – чистыми. Она была похожа на славянскую крестьянку, по крайней мере, в моем представлении. Мне она казалась невероятной красавицей.
– Он просыпается, – сказала она на гортанном, но вполне беглом шведском и ухмыльнулась.
– Прости, мне сейчас не до женщины, – сказал я, проверяя, что мое тело не обнажено. – Меня зовут Свен.
– Людмила, хозяйка «Свинарника», – представилась женщина, приседая в театрально-комичном реверансе. – Оклемаешься – приходи к нам завтракать.
– Как я сюда попал?
– Илья принес тебя, дорогуша.
Перед мысленным взором встал образ жилистого шахтера.
– Сам? Он приволок меня?
– Нет, тебя нормально принесли. Помогли несколько надежных ребят. Признаться, может, не хотели, но Яму они уважают.
– А Хельга здесь? А малышка?
– Все в порядке. Все в порядке. – Людмила развернулась и вышла из комнаты.
Людмила повернулась ко мне спиной, демонстрируя соблазнительные округлости, скрытые грязными брюками, и я чуть не захлебнулся от желания, внезапного и сильного, подобного которому не испытывал давным-давно. У меня аж сердце замерло от замешательства.
На кухне Хельга качала на руках Скульд, которую происходящее совершенно не трогало.
– Что, дядя, в очередной раз проспал?
– Как ты нашла это место? – Мой голос звучал хрипло, как вороново карканье.
Хельга кивнула налево от себя – там стояла бледная проститутка, которую я встретил накануне вечером.
– Это Светлана. Мы с ней познакомились в ходе ее профессиональной деятельности. Очевидно, ты с ней тоже познакомился, хотя, возможно, не помнишь этого. Светлана предложила мне остановиться здесь. Она сказала, что ты в хороших руках и рано или поздно тоже сюда попадешь. Счастливая случайность! Мы оказались здесь почти одновременно. Боже, тебе было так худо!
– Нас находят все горемыки-отщепенцы, – с чувством проговорила Людмила.
Мы немного поговорили, я старался не мешаться, пока готовился завтрак. Когда вернулись в главную комнату, оказалось, что всю мебель там переставили: длинный складной стол теперь стоял в центре, окруженный многочисленными стульями. В комнате появился мужчина – автор перестановки – широкоплечий гигант ростом под два метра. Ярко-голубые глаза, скулы широкие, как у Людмилы, – набежчика-викинга с галеры он напоминал куда больше, чем я. Он вполне мог оказаться братом Людмилы, и я поймал себя на абсурдной надежде, что это так.
– Это мой муж Миша, – представила Людмила.
Миша протянул мне мясистую ручищу, которая, помимо размера, поражала чистотой, и застенчиво улыбнулся.
Пока мы накрывали на стол, в дверь постучали. Миша открыл дверь Илье, на вид уставшему и слегка неопрятному. На пороге мужчины негромко поговорили друг с другом по-русски, но потом Илья кивнул Мише через плечо на меня, и тот обернулся, покраснев.
– Извини, – сказал Миша на приличном шведском. – Не хочу показаться грубым. – Он завел шахтера в дом, приговаривая: – Ты очень вовремя, Илюша. Заходи, заходи.
Но Илья замер у двери. Я подошел к нему и молча встал рядом. Казалось, Илья смущен и сомневается, призн
Я похлопал его по плечу и сказал по-английски:
– Илья, я очень рад тебя видеть и очень благодарен за то, что ты благополучно доставил меня сюда.
Илья тотчас расслабился – глаза потеплели, борода дернулась.