Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 40)

Моряк остановился и поднял руки вверх. Выглядел он дружелюбно.

– Не знать шведский.

Обхватив ладонью предплечье, Хельга карикатурно изобразила всем известный символ совокупления, потом дополнила жест, судя по всему, его версией «женщина с женщиной» – подняв указательный и средний пальцы буквой V, лизнула посредине.

Моряк залился хохотом, показал на домишко прямо перед собой и вошел в него.

– Пожалуйста, возьми мои вещи, – попросила Хельга, вручила мне свой скромный багаж. Привязанная к моей спине Скульд невозмутимо оглядывала новое для себя место и лепетала что-то бессмысленное. – Найди нам пристанище. Выпей. Посмотри город. С тобой все будет в порядке?

Ответа Хельга не дождалась – упорхнула, легко ступая по мосткам, словно приехала на заслуженный отдых.

Пару секунд я думал, что разозлюсь. Усталый, переполненный чувствами, я еще не обрел нормальную походку и без посредничества Хельги с многочисленными чужаками сталкиваться не желал.

Скульд загулила мне на ухо, о чем-то любопытствуя.

– Тебе нужно присматривать за мамой, – посоветовал я. – Она склонна к побегу.

Ночлежка оказалась унылой. Владелец взял мои деньги, едва показав, что понимает, о чем я прошу, и жестом велел мне не шуметь.

– Шахтеры отдыхают, – коротко пояснил он. – Общежития переполнены, поэтому они спят.

– Вы швед? – спросил я, странно растроганный тем, что после такого перерыва нашел соотечественника.

Но владелец лишь махнул рукой, проходи, мол, словно считал вопрос несущественным.

Внутри стены подпирали ряды коек, еще один ряд тянулся посредине. Все, кроме четырех коек, оказались заняты. В воздухе сильно пахло мужчинами, их немытыми ногами, стоптанными сапогами; кожей и волосами, облепленными сажей; чесночным дыханием. Разумеется, это был не дом, а временное пристанище, но, судя по виду, многие койки использовали долгое время. Никто со мной не поздоровался. В какой-то мере мне было даже легче оттого, что все спят. Я сел на тонкий, как бумага, матрас, и попытался представить, как Хельга и Скульд смогут находиться в таком месте.

Скульд крепко спала: по дороге в город мы покормили ее остатками нашей провизии. А вот я не поел и совершенно не желал задерживаться в комнате, где, наверное, вполне могли и убить, если включишь лампу для чтения. Поэтому я не хотел быть там, пока не придет сон, тем более я не был уверен, что он придет. Сколько было времени, я понятия не имел, хотя живот подсказывал, что время ужина прошло. Глубокое чувство тоски и одиночества погасило искру надежды, вспыхнувшую, когда мы только вошли в Пирамиду.

Я взял Скульд на руки и отправился в бар. Владелец ночлежки сказал, что их в городе два, но настоятельно рекомендовал не заходить ни в один из них. Почему, он не объяснил. Он даже не оторвал взгляд от книги, которую изучал с сосредоточенным вниманием ученого.

Бар тускло освещали закоптелые масляные лампы, свисавшие с потолка. От них валил черный дым; смешиваясь с сизым, табачным, он окутывал все желтоватым туманом, отчего казалось, что находишься под водой.

Люди толкались, как бараны в стаде. Голоса звучали слишком громко, чрезмерная численность отупляла. Большинство говорили по-русски. Я растерянно огляделся по сторонам, собираясь развернуться и уйти. Брошенная дрезина или бесхозный корабль казались куда удобнее всего увиденного, но потом в глубине зала я заметил два столика. Один пустовал, и я бросился к нему, как потерпевший кораблекрушение, который среди волн замечает выступающую скалу.

Я положил Скульд на стол – среди шума малышка продолжала спать, словно под колыбельную. В полном изнеможении я сел рядом. На миг бар показался слишком ошеломляющим, и я, вытащив из котомки книгу, постарался сосредоточиться на словах. На глаза мне попался мужчина: он в одиночестве пил за соседним столиком. Высокий и худой, он был желтолицым, как большинство других шахтеров, с темными волосами и темной бородой. На столе перед ним стояли бутылка, стакан и больше ничего. Вид у мужчины был совершенно удрученный. Мы отчаянно старались не смотреть друг на друга. Я делал вид, что читаю.

– Здравствуйте! – вдруг прозвучало по-русски.

Мужчина смотрел в мою сторону, но не был уверен, что это гортанное приветствие адресовано мне.

– Привет!

– Извините, – сказал я на шведском, впервые посмотрев на мужчину. Его глаза напоминали пещеры. – Боюсь, я вас не понимаю. Шведским или норвежским владеете?

– Нет, – ответил мужчина с явным неодобрением, потом на секунду замолчал, и я решил, что наш разговор окончен. Но потом на английском с сильным акцентом мужчина добавил: – Это моя последняя надежда.

– Вот теперь я вас понимаю, – на приемлемом английском отозвался я.

Незнакомец угрюмо кивнул, но продолжать разговор особо не торопился. Какое-то время он пил с какой-то особой решимостью. Наконец он снова на меня посмотрел и кивнул на мое изуродованное лицо с усталым пониманием.

– Ты шахтер? – спросил мужчина. – Или один из отверженных?

– Пожалуй, и то, и другое, – ответил я, слегка растерянный прямотой вопроса, хотя лучше прямота, чем ужас или смятение, с которыми я обычно сталкивался. – То есть прежде я был шахтером, а теперь просто отверженный. Ну, или я всегда был отверженным.

На лице у мужчины мелькнула слабая улыбка, чуть приподнявшая краешки его усов.

– У тебя нет выпивки, – заметил он.

– Собираюсь с духом, чтобы заказать.

Тотчас мужчина громко свистнул, и в нашу сторону повернулось несколько голов. Он сказал что-то, полное согласных, другие тут же ответили непонятным словом «яма», бармен произнес очередную длинную цепочку согласных, а слово «яма» прозвучало еще несколько раз.

Примерно через минуту нам принесли второй стакан и бутылку водки с аляповатой советской наклейкой. Услужливые завсегдатаи многозначительно смотрели на моего соседа по столику, но за время эпизода с бутылкой не перекинулись с ним ни словом. Когда мы снова остались наедине, он налил нам по полному стакану.

– Будьмо![20] – проговорил мой сосед. – Чин-чин!

– Skål![21] – ответил я, и мы осушили стаканы.

Мы повторили процесс еще несколько раз, прежде чем у кого-то из нас появилось желание сказать больше. В итоге любопытство и водка пересилили мои сомнения.

– Я Свен, – представился я. – Изначально из Стокгольма. Малышку зовут Скульд, она дочь моей племянницы. Я охочусь на угодьях к северу от Земли Хокона VII, живу в Рауд-фьорде.

– Я не знаю, где это, – проговорил мужчина с абсолютным безразличием.

Я махнул рукой примерно в ту сторону, где, по моему мнению, находился север, и не стал вдаваться в подробности.

– Илья, – наконец представился мой собеседник, показывая на себя. – Из Украины.

– Я не знаю, где это.

– Неудивительно, – ответил Илья, сощурившись от внезапного гнева. – Мать-Россия, огромная жирная свинья, проглотила ее. Пять лет назад.

– Ах! – воскликнул я, силясь вспомнить лекции по истории и географии Европы, которые слышал от Тапио. Водка путала мне мысли. – Прости, что спрашиваю, но ты по этой причине пьешь в одиночестве? Потому что не любишь русских?

– Русские не хуже многих других. Но в одиночестве я пью, потому что я не из их круга. Мы порознь. Всегда порознь. – Казалось, Илья с этим смирился, но грустил.

– Потому что ты из Украины?

– Потому что я еврей. – Илья слегка приподнялся на стуле и недружелюбно на меня взглянул.

– Ах! – снова воскликнул я, но не смог припомнить, что слышал соответствующую информацию от Тапио или от кого-то еще. Илья был первым увиденным мной евреем, и, к своему стыду, я удивился тому, что внешне он ничуть не отличается от других людей.

– Ради всего святого, не говори, что я похож на христианина или что до меня ты евреев в глаза не видел.

– У меня и мыслей таких не было, – отозвался я. – Люди зовут тебя Ямой? Это уменьшительно-ласкательное слово? Уничижительное?

– «Яма» – это русское слово, обозначающее лунку в земле. Бездну. Дыру. Думаю, они говорят так не со зла. Я тут в паре турниров участвовал. Местные потрясены моим умением пить, не пьянея. Так я завоевал определенное уважение.

В самом деле, хоть мне и казалось, что Илья начал пить за несколько часов до моего прихода, выглядел он совершенно трезвым. А вот мне становилось все сложнее следить за тем, чтобы бар не плыл перед глазами, да еще язык начисто развязался.

– Ты всегда такой неприкаянный? – спросил я. – Других еврейских шахтеров в Пирамиде нет?

– Есть несколько, – ответил Илья. – Но я и с ними не связан. Я отверженный, как и ты, понимаешь? – На миг краешки его усов снова приподнялись. – Местные евреи в основном набожные. Семейные. Ограниченные. – Илья прижал ладони к вискам и смотрел будто через туннель. – Они не одобряют мои политические взгляды. Я анархист и горжусь этим.

– Ты веришь в хаос? В господство толпы?

Илья с грохотом опустил стакан на стол. На мое удивление стекло не треснуло. Несколько посетителей посмотрели на нас, потом снова отвернулись.

– Ерунда! – воскликнул он. – Это тщательно организованная система коллективного самоуправления!

– Пожалуйста, извини! – проговорил я с искренним раскаянием. – Мой увлеченный политикой друг рассказывал мне о различных идеологиях, но, боюсь, я запомнил не все. Малую часть сказанного, как говаривал сам он.

Илья кивнул, неохотно принимая услышанное.