Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 39)
– Где тут ближайшие проститутки? – спросила Хельга июльским утром, мокрым и серым. – Я изголодалась по плотским грехам.
– Думаю, в Лонгйире.
– Лонгйир исключается, – отозвалась Хельга. – Чарльзу точно не понравится, если я окажусь там проездом, а у него не остановлюсь. Порой он чересчур заботлив.
– Ты ему очень дорога.
– А он дорог мне. Именно поэтому Лонгйир исключается.
Пару секунд я обдумывал ее вопрос, считая его риторическим.
– Тогда в Баренцбурге. Или в Пирамиде.
– Значит, туда я и отправлюсь.
– Погоди, ты серьезно? – спросил я. – Ты не представляешь, о чем говоришь.
– Не представляю? – Хельга изогнула бровь.
– Ты хочешь сказать, что ходила по стокгольмским борделям? Что ты пользовалась?.. – закончить фразу мне не удалось.
– Услугами проституток? Да, именно. Не будь наивным, дядя, тебе не идет. В городской клоаке найдется что-то для каждого. Кроме того, я лишь следовала твоему примеру.
Я резко оторвал взгляд от ногтей, которые рассматривал.
– О, да! – не унималась Хельга. – Мама рассказала мне, как ты боролся с сифилисом и вшами.
Я почувствовал, как обезображенное шрамами лицо пылает.
– Ольге не следовало даже заикаться об этом.
– Наоборот, дядя, это тебе не стоило даже заикаться об этом.
– Ситуация была сложнее, чем тебе кажется. Мы – я и та женщина – испытывали друг к другу чувства. Я, так сказать, любил ее, а она, не сомневаюсь, любила меня.
Хельга искоса взглянула на меня, но, уловив старую мучительную боль у меня в глазу или в сжатых губах, просто кивнула. Сильной интуицией она обладала даже в детстве.
Я задумался еще на пару секунд, по-прежнему определяя, насколько серьезна племянница.
– Поездка будет долгой, – наконец сказал я. – По-моему, это сумасбродство. А Скульд куда?
– Скульд поедет со мной. Смена обстановки может пойти ей на пользу.
– Ты потащишь ребенка в новый незнакомый город? В город, полный неотесанных шахтеров? Ты оставишь ее под присмотром хозяйки борделя? Малышка будет терпеливо ждать на бархатном диванчике, пока ты развлекаешься?
– Дядя, ты такой смешной, когда из берегов выходишь! Разумеется, ты должен поехать с нами. Без своей няньки Скульд долго не вытерпит.
Лишь тогда я понял, что хоть Хельга, возможно, впрямь стремилась удовлетворить свои плотские желания, но основной целью, с которой она замыслила эту глупую авантюру, было вытащить меня из хижины, оторвать от берега, от фьорда, где воспоминания об Эберхарде грустным мохнатым призраком постоянно маячили у меня на горизонте.
Мы задраили люки Рауд-фьорд-хитты и сели на первый корабль, который возвращался на запад, обходя Ис-фьорд с юга.
Остановка в Лонгйире предполагалась короткой, но растянулась на неделю. Макинтайр был удивлен и очень рад нашему приезду. Весной я по традиции отправил ему письмо, в котором рассказывал, что мы втроем пережили зиму (и просил организовать покупку недвижимости в Бискайяхукене, ведь Макинтайр продолжал выступать моим финансовым агентом), но в последнее время новости из Рауд-фьорда поступали редко. Поэтому, хоть письмом я вполне приемлемо, пусть и местами уклончиво, сообщил Макинтайру о мытарствах Хельги, мне предстояло воскресить в памяти смерть Эберхарда. Макинтайр, как всегда, проявил чуткость (Говорить об этом вслух – значит обнажить боль) – и не стал выспрашивать подробности, но когда бремя рассказчицы взяла на себя Хельга, я почувствовал, что воспринимать информацию с рассудительной стойкостью шотландцу трудно. Долгие зрительные контакты Эберхард не жаловал, но я бесчисленное множество раз отрывал взгляд от книги и обнаруживал, что Макинтайр и пес смотрят друг на друга с отрешенной сосредоточенностью, словно в отравленном дымом пространстве между ними обнаруживался невероятнейший космический смысл. Или же Макинтайр кормил Эберхарда со стола.
Еще у Макинтайра имелись письма от Ольги, адресованные Хельге и мне. Хельга унесла свое, чтобы прочесть вдали от чужих глаз. Вернулась она, вытирая слезы с глаз, и я спросил, не случилось ли что.
Племянница покачала головой.
– Мама слишком добра, – проговорила она и не добавила больше ни слова.
Письмо Ольги, адресованное мне, переполняли беспокойство и безудержная хвала, ибо я писал ей весной. Слишком часто я по небрежности излагаю подробности, которые, вероятно, вызовут у моего корреспондента серьезную тревогу, однако на этот раз я в редкий момент озарения не упомянул меланхолию Хельги. Разумеется, Ольга уже знала, что стала бабушкой, но я приложил угольные отпечатки ладошек и стоп Скульд, которые уже заметно подросли, вдобавок к сумбурным описаниям бунтарского поведения малышки и ее наиболее ужасающих и забавных выходок. Послание мое восприняли благосклонно, если не сказать больше. Какие-то подробности или отпечатки ножек разбудили инстинкт бабушки в Ольге, вообще-то не склонной к взрыву эмоций. Моя сестра сильно обеспокоилась образованием Скульд. Какие у меня планы на этот счет? Деньги отложены? Я читаю малышке как минимум два часа в день? Скульд еще год не исполнился, а Ольга не сомневалась, что малышка одарена не по годам и ее ждет блестящее будущее.
Готовя нашу поездку, Макинтайр предоставил нам всю справочную информацию, все карты, какие мы могли только пожелать. В итоге мы выбрали Пирамиду, потому что она казалась интереснее и была шведской. Много лет назад я видел Баренцбург из доков, ведь он лежит у входа в Ис-фьорд, и корабли, идущие из Лонгйира, часто останавливаются, чтобы загрузиться или разгрузиться по пути в другое место. Город был мрачный, на вид излишне серьезный, поскольку строили его голландцы, которых, похоже, не слишком интересовали их арктические инвестиции. Возможно, их, как и англичан, разочаровали бедные угольные пласты. Обе нации склонны к скаредности и бедны фантазией. Или, возможно, потому что голландцы, изначально давшие Шпицбергену название, просто почувствовали, что хватит с них студеной мертвой пустоши. В итоге в 1932 году они продали Баренцбург Советскому Союзу.
А вот у Пирамиды имелась определенная привлекательность. Город построили шведы в 1910 году, почти за два десятилетия до описываемых событий, и, хотя мы, шведы, даже превосходим голландцев в скаредности, расположение города и его планировка выбирались с большей вдохновленностью, чем в случае Баренцбурга. По крайней мере так сказал нам Макинтайр. По его словам, огромная, конической формы гора, давшая Пирамиде название, величаво возвышалась над городом, ее склоны тянулись вширь, ревностно защищая город, а при первых лучах заката бесстыдно розовели. К тому же Пирамида притаилась в глубине Билле-фьорда, который, в свою очередь, является самым дальним ответвлением Ис-фьорда, поэтому представляла собой нелепо сжавшийся форпост человеческой цивилизации. Самым интересным, по мнению Макинтайра, было то, что город только что продали Советскому Союзу. Русские покупали что угодно и где угодно, если видели реальную возможность добыть несколько фунтов полезных ископаемых ценой нескольких сотен жизней. Это означало, что Пирамида претерпевала изменения, совсем как Лонгйир в пору моего приезда из Швеции. Менялся город стремительно, но его еще наполняли сбитые с толку, отвергнутые, бесшабашные шведы вроде нас с Хельгой.
По прибытии мы обнаружили, что реальность не так интересна. Уединенный, закрытый белым «покрывалом» Билле-фьорд был по-своему прекрасен; тезка города гора впрямь возвышалась довольно уверенно. В этом состояло отличие Пирамиды от большинства городов и поселков Шпицбергена, которые казались сброшенными с высоты, а не спланированными; неорганизованность поселения обычно сочеталась с неказистыми низкими холмами и неприглядными участками суровой пустоши. Основанная шведами Пирамида была если не современной, то, по крайней мере, яркой и организованной. Тем не менее она оставалась форпостом, на честном слове держащимся среди неблагоприятного климата, и изначально строилась для добычи ископаемых.
Как ни странно, сам город располагался примерно в миле от доков, что придавало ему обескураживающий, призрачный вид. Мы спускались по трапу и ждали, что резко почувствуем что-то приободряющее, но с удивлением обнаружили сгорбленную уродливую рудоплавильню и больше ничего.
По трапу спускались не одни мы, но и несколько моряков, купец и пятеро бледных русских, больше похожих на рекрутов, чем на шахтеров. Они жестом предложили нам следовать за ними по грязной, изъезженной тропе. Когда мы добрели до города и впервые его увидели, у нас обоих промокла одежда и пересохло в горле.
Перед нами предстала разномастная группа грубо вытесанных домишек с деревянным полом. У самых экстравагантных имелись крыльцо, второй этаж или штукатурка внутри. Через грязные участки тянулись мостки из пл
Я впал в уныние, а вот лицо Хельги, наоборот, выражало кипучий энтузиазм. Она поговорила с одним из шахтеров, оглядывавшимся по сторонам с унылым недоумением, но тот покачал головой, не понимая или не желая понимать. Поэтому Хельга окликнула моряка-норвежца, быстро исчезавшего за постройками, и ничтоже сумняшеся спросила, как ей найти «ночной дом».