Натан Вольский – Пепел веков (страница 2)
Эмма встала, плавно, как дым.
У двери обернулась: – Я не буду делать МРТ, доктор. До встречи в понедельник.
Глава 2
2023 год. Нью-Йорк. Jacob Javits Center
В следующий понедельник Эмма выступала на конференции в Jacob Javits Center. Стеклянные стены пропускали свет, режущий глаза, как бритва. Она говорила о «гармонии стали и воздуха», а в голове отзывался обрывок из 1605-го: «Гармония пороха и искры». Зал аплодировал, но она слышала только эхо собственных речей за шесть столетий – все они заканчивались пеплом.
Он подошёл, когда она поправляла микрофон. Запах первым ударил в сознание – не дорогой парфюм, а сосновая смола и мокрая земля. Как тогда, в лесу.
– Ваш проект… – он замялся, поправляя очки в роговой оправе. – Он напоминает мне старую легенду.
Эмма обернулась медленно, как всегда, давая себе время собрать маску. Но маска сползла, когда она увидела его глаза. Не лёд – аквамарин под солнцем. Тот же разрез, но без тени высокомерия.
– Легенды – не моя специализация, мистер…
– Стюард. Эндрю. – Он протянул руку. На ладони – царапины от растений, полузаживший порез. Рука Леопольда была гладкой, в перстне с фамильным гербом. – Я о том, как в древних городах сады выращивали на крышах храмов. Чтобы боги не забыли, что такое жизнь.
Она не взяла его руку. Прикосновения мужчин последние сто лет вызывали тошноту. Но Эндрю не смутился, улыбнувшись так, что ямочки на щеках стали глубже.
– Вы сажаете деревья в бетон, – сказала Эмма, надевая перчатку-безразличие. – Благородно. Бесполезно, но благородно.
Он рассмеялся. Звук – тёплый, с трещинкой, будто старый винил. – Бесполезность – лучший мотиватор. Как иначе объяснить, что мы всё ещё дышим?
В горле запершило. Дышим? Она давно не дышала – существовала, как автомат, вдыхая пыль архивов собственной памяти. Эндрю достал блокнот, испещрённый набросками: дубы, пробивающиеся сквозь асфальт, лианы на фасадах банков.
– Вот, – он ткнул карандашом в эскиз. – Представьте: на месте этой парковки – роща. Дубов, клёнов. А здесь… – палец скользнул к чертежу её башни, – вместо ваших «стальных лепестков» – теплицы. Чтобы каждый, кто заходит, вспоминал: мы всё ещё часть чего-то большего.
Эмма сжала кулаки, чувствуя, как под ногтями проступает знакомая тяжесть. Кинжал. Порох. Спичка. Но вместо ярости пришла усталость. Она ждала, когда в груди закипит ненависть, желание сломать этого наивного мечтателя… Но ничего. Только пустота, и в ней – странная щемящая нота.
– Вы идеалист, мистер Стюард, – произнесла она, отворачиваясь к своему макету. Башня из стекла и стали резала небо, как клинок. – Города – это раны на теле земли. Ваши деревья – всего лишь пластырь.
– Пластырь лучше, чем гной, – парировал он, не отводя взгляда. – А ещё… – он наклонился, и в его дыхании пахло мятной жвачкой и дерзостью, – я вижу, вы тоже верите в красоту. Иначе зачем так тщательно прятать её под металлом?
Эмма замерла. В зеркальных стенах зала отражались их силуэты: её – чёрное платье, острые углы, он – растрёпанные кудри, свитер с выгоревшим рисунком. Как Икар и Дедал, мелькнуло в голове. Но кто из них обречён сгореть?
– Красота убивает, – сказала она автоматически. Фраза из 1793 года, сказанная любовнику перед тем, как подписать ему смертный приговор.
– Только если делать из неё идола, – Эндрю закрыл блокнот, глаза вдруг стали серьёзными. – А если позволить ей просто… быть…
Звонок прервал их. Эмма вздрогнула – оказалось, это её собственный телефон. Новое сообщение: «Напоминание: сеанс у доктора Мюрей в 17:00». Она судорожно сунула гаджет в сумку, вдруг осознав, что стоит слишком близко. Его тепло проникало сквозь ткань костюма, напоминая о том, как снег тает на ладони.
– Мне пора, – выдохнула она отступая.
– Подождите, – Эндрю достал из рюкзака мятый пакетик с семенами. – Берёза. Посадите на балконе. Для… баланса.
Семена лежали на её ладони, крошечные, сморщенные. Она сжала их, чувствуя, как острые края впиваются в кожу.
– Они не вырастут в бетоне, – сказала Эмма, но он уже уходил, обернувшись на прощание: – Вы удивитесь, что может пробиться сквозь трещины.
В такси она разжала пальцы. На семенах остались следы крови – царапина от ногтя. Его кровь? Нет, моя. Всегда моя.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Сообщение: «Это Эндрю. Я нашёл ваш контакт в программе конференции. Вы не против, если я пришлю эскизы тех теплиц?»
Эмма закрыла глаза. В темноте вспыхнули образы: Леопольд на коне, Эндрю в свитере, бабушка Мара у костра. Цепь. Песок. Росток.
Она набрала: «Присылайте». И добавила: «Но я предупреждала – пластыри не работают».
Ответ пришёл мгновенно: «А я верю в чудеса сквозных ран».
За окном промелькнул билборд: «Reborn Spa – новое тело, новая судьба!» Эмма усмехнулась. Судьба, похоже, наконец-то решила пошутить.
Глава 3
2023 год. Нью-Йорк. Кабинет на 34-м этаже небоскрёба
Кабинет пахнул лавандой и ложью. Линда специально зажгла ароматическую свечу – «для релаксации», как советовал журнал для психиатров. Но Эмма, сидя в кресле‑троне, вдыхала этот запах и вспоминала, как в 1894 году лавандовое поле стало местом её первого раскаяния после мести очередному потомку Миловинга. Она впервые позволила себе плакать, пока ветер уносил слёзы вместе с ароматом цветов. В тот миг она поняла: каждое её «возмездие» лишь множило тьму, а не гасило её. И всё же – было ли у неё выбор?
– Он другой, – начала Эмма, не дожидаясь вопроса. В окне за её спиной гасло солнце, окрашивая стену в багрянец. – Не лезет с комплиментами. Не суёт визитку в декольте. Даже… – она усмехнулась, – спросил разрешения прислать сообщение.
Линда записывала что-то в блокнот, но строчки путались: «Трансфер? Контрперенос?» Ночной кошмар не отпускал – она в платье XIX века, бежала за чёрным всадником, а в руке сжимала ручку и блокнот.
– Вы испытываете к нему… симпатию? – осторожно спросила доктор.
Эмма повертела семена на ладони. В щелях паркета словно показались тени – крошечные корни или игра света?
– Симпатия. Милое слово. Как конфетка в фольге. – Она щёлкнула ногтем по семечку. – Он говорит о деревьях как о друзьях. Предлагает спасти мир красотой. Смешно, да?
– А вам хочется… его спасти? – Линда поймала себя на том, что перевела взгляд на кулон-подкову. Металл был холодным, но ей вдруг показалось, что он пульсирует.
Эмма засмеялась. Звук рассы́пался осколками.
– Спасать? Я ломаю. Ломаю веками. Но он… – она замолчала, впервые за сессию, – он носит свитер с оленями. Говорит «спасибо» официантам. Плачет над старыми деревьями, которые рубят под мои проекты.
Линда почувствовала, как воздух стал густым. На стене кабинета, за спиной Эммы, тень вдруг ожила: на стене проступил смутный силуэт с изогнутыми рогами. Галлюцинация. Недостаток сна.
– Возможно, это шанс, – прошептала Эмма, больше себе, чем доктору. – Прервать цепь.
– Цепь? – Линда уронила ручку. Та покатилась под кресло.
Неожиданно Эмма наклонилась, чтобы поднять её, и её волосы закрыли лицо, словно вуаль.
– Каждое перерождение он приходит – князь, банкир, офицер… А я – его погибель. Но теперь… – она разжала ладонь, показывая семена, – он предлагает не завоевать, а вырастить.
Тень за её спиной вытянулась, коснувшись потолка. Рога стали чётче. Линда вжалась в кресло.
– Вы верите, что он… тот же человек? – голос дрогнул.
– Души, доктор, как реки. Меняют русло, но источник один.
1488 год. Земли Восточной Европы. Около замка Миловинг
– Позвольте, я продолжу свой рассказ, доктор.
Я помню, как серебряная монета обожгла ладонь. Не весом, а символом – будто он купил право на мой вздох. Замок Миловинг высился за спиной, как каменный страж, а я танцевала, чувствуя, как барабанный бой сливается с пульсом в висках. Его глаза – два кинжала в бархатных ножнах – резали толпу, добираясь до меня. Леопольд.
«Ты заставляешь меня забыть о бренности мира», – сказал он, а я услышала: ты – моя новая игрушка. Но тогда, в семнадцать лет, я верила в сладкий яд его речей. Ночью, пробираясь мимо спящих повозок, я думала: он видит меня. Настоящую. Босые ступни впитывали холод земли, а сердце стучало: «Свобода, свобода, свобода».
Под старой липой, где кора была иссечена нашими именами, он дарил шелка. Материя шипела на моей цыганской коже, будто стыдясь нищеты. «Ты достойна большего», – целовал он шею, а я глотала слова, как голодная – крохи с барского стола. Бабушка Мара мазала мне виски полынью: «Слышишь, как вороны кружат над замком? Они чуют смерть». Но я плела венки из лютиков – жёлтых, как золото его перстней.
Он читал мне стихи о рыцарях, а я притворялась, что не замечаю, как его рука сжимает мой браслет – дешёвую подделку. «Я научу тебя читать», – обещал Леопольд, но буквы в его книгах казались мне цепями. Моими песнями он упивался, как дикарским вином, а потом требовал ещё. «Спой о любви, Богдана. О той, что убивает».
Туманное утро. Роса на его плаще блестела слезами. «Скоро нас будет больше», – прошептала я, вкладывая его ладонь себе под ребро. Он отпрянул, будто обжёгся. «Дитя?» – его голос треснул, как пересохшая глина. Вместо радости – пауза. Долгая. Как петля на шее.
«Я всё устрою», – сказал он на прощание. Но в замке уже горели огни. Слуги шептались, встречая мой взгляд каменными лицами. Теперь-то я знаю: «устроить» для них значило вырвать сорняк. Меня.