Натан Вольский – Пепел веков (страница 1)
Натан Вольский
Пепел веков
Пролог
2023 год. Нью-Йорк. Кабинет на 34-м этаже небоскрёба
Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной сущностью – звенящей, плотной, как воздух перед грозой. Мягкий свет настольной лампы играл в полумраке, выхватывая из теней массивное кожаное кресло, словно трон из забытой эпохи. В нём сидела женщина, чьё лицо казалось палимпсестом: под тонким слоем современности проступали черты Богданы, Эмили, Елены… Её звали Эмма, но это имя – лишь верхний лист в стопке судеб. Глаза, цвета штормового моря, хранили отблески костров инквизиции, шелест кринолинов, запах пороха и полыни.
Доктор Линда Мюрей, чья седина напоминала иней на витражах, отложила ручку. Инструмент науки замер, будто чувствуя неловкость перед тем, что сейчас услышит. За годы практики она встречала бред величия, паранойю, диссоциативные расстройства. Но Эмма… она дышала историей, как архив, чьи папки распахнулись разом.
– Доктор, мне нужна помощь, – голос Эммы звучал как скрип пергамента, будто её связки помнили языки, давно канувшие в Лету. – Я… пережила слишком много. Но не в метафорическом смысле.
Линда кивнула, пальцы машинально вывели в блокноте: «Клинический бред? Диссоциативная фуга? Множественная личность?» Её рациональный ум цеплялся за диагнозы, как альпинист за крючья, но что-то глубже шептало: «А если…»
– Я помню… всё. – Эмма провела ладонью по подлокотнику, у Линды внезапно возникло ощущение, что кожа кресла всколыхнулась, превратившись на миг в бархат средневековья. – Каждую жизнь. Каждую смерть. Каждую месть.
В кабинете запахло дымом. Не метафорическим – терпким, едким. Линда сжала ручку, словно крест. На столе заиграл бликами хрустальный шар-пресс-папье (подарок пациентки-экстрасенса), отражая в гранях десятки лиц Эммы: Богдана в цыганской юбке, вышитой звёздами… Эмили в корсете, стиснувшая кинжал в складках платья… Елена с пальцами, испачканными мелом и чернилами…
– Расскажите о самом начале, – Линда слышала, как её голос звучит неестественно, будто его перевели на древнегреческий и обратно через Google Translate.
Эмма улыбнулась – улыбкой, которой могла бы приветствовать палача.
– Начало? Вы уверены, доктор? – Она наклонилась вперёд, и тени на стене за её спиной сложились в крылья. – Тогда приготовьтесь. В 1488 году меня сожгли на костре…
Глава 1
1488 год. Земли Восточной Европы
Я помню, как воздух в тот час звенел, будто хрустальный колокольчик – холодный, острый, напоённый горечью прошлогодней листвы и сладковатой дрожью оттаявшей земли. Это был запах перерождения,
Дым от костра поднимался к небу тонкой спиралью, будто душа земли, пойманная между ветвей. Всего два дня – а потом снова в путь, на юг, где дороги пахнут миндалём и чужими обещаниями. Мне тогда исполнилось семнадцать, но в груди уже жила тяжесть, которую не объяснить годами. Будто кто-то вложил в меня свиток с чужими судьбами, и я носила его вместо сердца.
Волосы – чёрные, непокорные – всегда выскальзывали из кос, цепляясь за ветки, как будто сам лес хотел удержать меня. Бабушка смеялась: «Ты, Богдана, как река – течёт, куда захочет, даже камни точит». Алая повязка жгла лоб, напоминая: ты не просто девчонка, ты звено в цепи. Цепь, что тянулась от праматерей, знавших язык волков и шёпот звёзд.
Тот сон… Огонь лизал пятки, а мороз сковывал пальцы. Лицо в дыму – невидимое, но знакомое до мурашек. Проснулась со смехом и дрожью в животе, будто проглотила мотыльков. Мара, разминая коренья у костра, бросила взгляд:
– Сны цыганок – не просто картинки, дитя. Это письма. Иногда – предупреждения.
– От кого? – спросила я, хотя знала ответ. – От нас же. Только тех, что ещё не родились.
Травы. Нужно собрать дудник и чабрец, растущие у Старого Камня. Башмаки скользили по мху, бесшумно, будто я – тень между берёз. Лес принимал меня, как принимает ручей родную рыбу: ветви расступались, птицы замолкали не от страха, а из уважения. Здесь я была не гость, а часть узора – прожилка в листе, трещина в коре.
Рука сама находила нужные стебли – пальцы помнили то, чего не знала голова. Мара говорила, что травничество – это разговор. Ты просишь, земля даёт. А взамен оставляешь прядь волос или каплю крови. Я всегда оставляла песни – тихие, на том языке, что звенел в ушах после длительного молчания.
Когда вышла на поляну, солнце било в глаза, и на миг показалось – в воздухе дрожит силуэт. Высокий, в плаще цвета грозовой тучи. Я моргнула – пусто. Но спина покрылась потом, будто пробежала между мирами.
«Не всякий огонь согревает», – эхом отозвалось в груди. Я сжала пучок чабреца, и его горький аромат смешался с запахом грозы. Тогда я ещё не знала, что это пахнет будущим.
Тишину разорвали, как гнилую ткань. Сперва лай – острый, как зубья капкана, потом грохот копыт, что били в землю, словно молотки по наковальне судьбы. Я прилипла к дубу, чувствуя, как кора впивается в ладони. Не страх – нет, что-то щекотало под рёбрами, будто я проглотила искру.
Борзые вылетели из чащи, морды в пене, глаза – угли ада. А за ними… Конь. Чёрный, как бездна между звёздами. А всадник – будто сама ночь обрела плоть. Плащ его хлестал по воздуху, вышитый узорами, что напоминали мне руны на бабушкиных склянках. Волосы – точь-в-точь мои, но гладкие, будто отполированные чужими страхами.
Он посмотрел. Глаза – два осколка льда, пронзившие насквозь. В груди зажглось: не боль, а будто кто-то провёл раскалённой иглой по нервам. Жеребец вздыбился, и я вдруг поняла: это не конь. Тень. Тень от крыльев, которых нет.
– Цыганка? – Его голос лился, как мёд с бритвой внутри. – Гадалка заблудилась?
Я вдохнула запах его кожи – дорогое мыло, конская сбруя и что-то ещё… Серу? Или просто кровь заиграла в висках.
– Богдана, – выдохнула я, будто бросала вызов. – Травы для бабушки собираю. А ваши псы оленей распугали.
Он рассмеялся, и звук этот был похож на лязг цепи. – Олени? Милая, я охочусь на дичь поинтереснее.
Его пальцы коснулись моей пряди волос. Кожа пахла снегом и дымом. Где-то сзади послышался кашель – люди в бархате, с лицами, как у голодных куниц.
– Леопольд Миловинг, – представился он, будто давал мне нож. – А ты стоишь на моей земле.
Я вспомнила, как Мара учила: «Когда говорят с позиции власти – смейся. Сила боится смеха».
– Земля – Божья, – сказала я, глядя ему в глаза, цвета весеннего льда – но мы все в ней – черви на крючке.
Он замер. Потом губы дрогнули в улыбке, от которой стало жарко внизу живота.
– Дерзкая… – Шёпотом, будто признавался в грехе. – Но красивая. Как роза, что режет пальцы.
Его свита зашепталась. Старик со шрамом вскрикнул: «Милорд, охота!», но Леопольд лишь провёл ладонью по моей щеке. След горел, будто там проступила руна.
– Ты прочтёшь мою судьбу? – спросил он, уже отходя.
Я не ответила. Знала – наша нить уже сплелась. Когда он ускакал, я прижала ладонь к груди. Под кожей билось что-то новое – не сердце, а пепел от костра, что ещё не разожгли. Дым табора вдалеке изогнулся в знак, который Мара называла «петлёй судьбы». Я рассмеялась. Смеялась, пока слёзы не потекли по шее. Огонь, говорила бабушка, бывает разный. Этот – пахнет кровью и миррой.
И я уже горела.
2023 год. Нью-Йорк. Кабинет на 34-м этаже небоскрёба
Блокнот выскользнул из пальцев, упав на ковёр с глухим стуком. Линда не заметила, как вцепилась в подлокотники кресла – суставы побелели, будто кость прорвала кожу. Воздух в кабинете сгустился, пропитанный запахом, которого здесь не могло быть: дым костров, пот и сбруя лошадей, горьковатый привкус страха на языке.
Она моргнула, и на сетчатке остался отпечаток – силуэт всадника за спиной Эммы, чьи пальцы в блеске перстней сжимали невидимые поводья. Галлюцинация. Недостаток кофеина. Профессиональное выгорание. Рациональные объяснения выстроились в ряд, как солдаты на параде, но дрожь в солнечном сплетении не унималась.
– Вы… – Голос сорвался, пришлось отпить воды из стакана, где лёд уже растаял, оставив круги на стекле. – Вы описываете это так, будто… заново проживаете.
Эмма наклонилась, и тень от её ресниц легла на скулы зловещим узором.
– Доктор, – её шёпот напомнил шелест старинных страниц, – а вы никогда не чувствовали, что ваша кожа – всего лишь пергамент? Что под ней написаны истории, которые вы боитесь прочесть?
Линда машинально потянулась к кулону на шее – позолоченная подкова, подарок матери на совершеннолетие. Металл вдруг обжёг пальцы.
– Я…не думала… – Каблуки впились в ковёр. На столе вибрировал телефон. Уведомление от приложения Mindful Psychiatrist: «Не забывайте: эмпатия не соучастие. Границы важны!»
– Ваши метафоры… яркие, – выдавила Линда, собирая рассыпавшееся профессиональное «я» по кусочкам. – Но давайте вернёмся к симптомам. Когда впервые…
Эмма рассмеялась. Звук колокольчиков с примесью скрежета стали. За её спиной тени на стене дёрнулись, сложившись на миг в фигуру с рогами.
– Вы спрашиваете, как будто это болезнь. – Она провела рукой по кожаной обивке кресла и тяжело вздохнула.
– Сессия… завершена, – собравшись с мыслями, сказала Линда, нажимая кнопку вызова ассистента. Голос дрожал, выдавая всё. – Жду Вас в следующий понедельник в это же время. Но вам… сто́ит пройти МРТ. И анализ на шизофренические маркеры.