Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 36)
15 июня 1858 года в Лондоне вышел 16-й номер «Колокола», в котором рядом с современными материалами появилась большая публикация — «Новгородское возмущение в 1831 году». Под заглавием примечание: «Этот необычайно любопытный документ писан самим очевидцем событий и временным начальником возмущения инженерным полковником Панаевым, к подавлению которого он весьма много способствовал»[278].
Из примечания следует, что публикуются мемуары человека верноподданного: очевидно, некий тайный корреспондент достал и послал Герцену записки, конечно, не предназначавшиеся для печати.
«Новгородское возмущение в 1831 году» публиковалось в 16-м номере «Колокола» и двух последующих[279].
Документ начинается со следующих строк: «Опишу вам дело, хотя и не военное, но я лучше бы согласился вытерпеть несколько регулярных сражений, чем быть захваченным в народный бунт. Дни 16, 17, 18, 19 и 20 июля 1831 года для меня весьма памятны».
Панаев — видимо, в отставке, на покое — составляет записки для друзей или родных («опишу вам...»).
Военный человек виден очень ясно. Слог четкий, точный — словно в боевом донесении. «В 1820 году предположено было сформировать для гренадерского саперного батальона поселение; для того и назначен участок земли от гренадерского короля прусского (что ныне Фридриха-Вильгельма) полка».
Бесхитростный, точный и страшный рассказ не отпускает читателя.
В чине инженерного подполковника Панаев (из рассказа видно, что зовут его Николаем Ивановичем) несколько лет командовал военными поселянами и солдатами, строившими здания и дороги. Вероятно, он был получше многих командиров, ибо разрешал подчиненным, сделав заданную норму, заниматься кто чем хочет. А вообще «поселяне не любили начальство и ежели повиновались, то единственно из страха, ибо поселения были наполнены войсками». В 1831 году войска ушли в Польшу, началась холера, среди людей, замотанных работой, жарой и побоями, идет слух, что лекаря вместе с офицерами «отравляют». Даже верноподданный офицер Панаев понимает, что это, собственно говоря, повод, искра, ведущая к давно зревшему взрыву.
Услыхав, что началось избиение офицеров, Панаев является в роту. Военные поселяне хотят убить и его, но он спасается благодаря нехитрому, но сильнодействующему приему: в последний миг громко кричит, что он не их командир, а инженер, так что пристрастий не имеет и готов возглавить мятежников, от их имени снестись с царем, доложить об отравителях. Желая спасти «отравителей-офицеров», он берет тех, кто уцелел, под арест. Некоторые поселяне чувствуют подвох: «Не слушайте, кладите всех наповал, не надо нам и государя!» Но Панаев снова тем же приемом: «Как, разбойники! Кто осмелился восстать на государя? Ребята, кто верен государю, кричите “ура!”». Толпа кричит «ура!» и избирает Панаева начальником.
Затем несколько дней Панаев — бунтовщик поневоле. Он маневрирует, ловко дурачит солдат, но каждую секунду может сложить голову. Впрочем, иногда ему приходит в голову коварная мысль: что можно было бы натворить, когда б он или другие офицеры в самом деле повели восставших. «Мне только стоило свистнуть, — вспоминал Панаев, — чтобы все Эйлеры и Депереры [генералы, непосредственные начальники Н. И. Панаева] полетели к черту»[280].
Между тем Петербург уже извещен о мятеже, а начальству округа, в Новгород, Панаев отправляет секретный рапорт о своем положении. Поселяне, однако, выставляют на дорогах посты, перехватывают бумагу и требуют своего командира к ответу. Подполковник, незаметно перекрестившись, выходит к ним.
«Поселяне [...] показали мне два рапорта и спросили: я ли писал и почему к немцам [генералу Эйлеру]. Я отвечал им, что писал действительно я, но что они мужики, а не солдаты, что воинский устав приказывает начальникам, кто бы они ни были, писать рапортами, но что им этого не понять [...] и, обращаясь к одному унтер-офицеру с анненским крестом и шевронами на рукаве, сказал: «Вот старый служивый так это знает. Не правда ли, старина, что начальник до тех пор, пока начальник, всегда получает рапорты и честь ему отдается?» Тот отвечал: «Знаю, ваше высокоблагородие, да вот, как я служил в действующих и стояли в Киеве, то на главной гауптвахте сидел генерал, и мы все становились перед ним во фронт, снимали шапки и говорили: «Ваше превосходительство», а как потом приехал майор с аудитором да прочли бумагу, то его взяли и повезли в Сибирь».
Все поселяне стали извиняться перед мною, что они этого не знали, им показалось и бог знает что такое, а теперь будут знать».
Снова люди, не разбирающиеся в обстановке, оглушены, обмануты; Панаева выручили воспоминания унтера о генерале, содержавшемся под арестом в Киеве (возможно, речь идет о генерале-декабристе, Волконском или Юшневском, арестованном в начале 1826 г. вместе с другими членами Южного общества). Трагическая, необыкновенная ситуация — все наизнанку, все наоборот: фальшивый, невольный предводитель мятежа усмиряет его, используя, может быть, историю настоящего революционера...
Проходит еще день, другой — Панаев издает приказы, проводит учения, держит взаперти арестованных офицеров. Тут является сам император вместе с графом Алексеем Орловым. Панаев продолжает: «Я встретил его величество [...] и подал рапорт о состоянии округа. Государь принял от меня рапорт, потом вышел из коляски, поцеловал меня и изволил сказать: «Спасибо, старый сослуживец, что ты здесь не потерял разума, я этого никогда не забуду». Потом, увидев стоящих на коленях поселян с хлебом и солью, сказал им: «Не беру вашего хлеба, идите и молитесь богу».
Потом государь начал говорить поселянам, чтоб выдали виновных, но поселяне молчали. Я в то время, стоя в рядах поселян, услышал, что сзади меня какой-то поселянин говорил своим товарищам: «А что, братцы? Полно, это государь ли? Не из них ли переряженец?»
Услышав это, я обмер от страха, и, кажется, государь прочел на лице моем смущение, ибо после того не настаивал о выдаче виновных и спросил их: «Раскаиваетесь ли вы?»... И когда они начали кричать «раскаиваемся!», то государь отломил кусок кренделя и изволил скушать, сказав: “Ну вот я ем ваш хлеб и соль; конечно, я могу вас простить, но как бог вас простит?”»
Николай не решился сразу скрутить бунтовщиков: боялся сопротивления. Орлов советовал добиться выдачи зачинщиков самими поселянами.
Панаев же осмелился в этом случае возражать влиятельному генерал-адъютанту и будущему шефу жандармов[281].
В конце концов стало ясно, что восставшие напуганы, сбиты с толку.
Затем царь стягивает войска, бунтовщики покорно складывают оружие и надевают цепи. Военный суд — закрытый и скорый: шпицрутены, Сибирь для нескольких тысяч человек, 129 умерших «после телесного наказания и во время такового». В царском манифесте было объявлено, что «виновные предаются в руки правительства самими заблужденными».
Описанием арестов и заканчиваются в 18-м номере «Колокола» воспоминания Панаева. Затем идет несколько заключительных строк, очевидно написанных тем же лицом, которое переслало мемуары Герцену:
«К этому простому рассказу прибавлять нечего, положение писавшего, его образ мыслей, роль, которую он играл, — все это придает особую важность его словам. Но мы не можем не прибавить одного. Николай никогда не прощал Панаеву то, что он видел его в минуту слабости, видел его побледневшим в соборе, когда начался глухой ропот. Панаев был свидетелем, как Николай, смешавшись, уступил и отломил кусок кренделя. Он не давал никакого хода человеку, который себя, в его смысле, вел с таким героизмом. Панаев умер генерал-майором, занимая место коменданта, кажется, в Киеве»[282].
Только благодаря «Колоколу» десятки тысяч читателей получили сведения о подлинной истории летних событий 1831 года.
Но об авторе Записки (а также и о корреспонденте Герцена) в «Колоколе» совсем немного данных: упоминание о полке короля прусского, «что ныне Фридриха-Вильгельма»; фраза «полковник Панаев умер в чине генерал-майора». Сопоставления со сведениями об этом лице, полученными из других источников, помогают уточнить некоторые существенные обстоятельства в истории и судьбе панаевской Записки.
Согласно краткому списку генералов на 26 июня 1855 года, «генерал-майор Панаев Николай Иванович, родившийся в 1797 году, паж — с 1807 года, прапорщик — с 1812 года, полковник — с 31 сентября 1831 года, генерал-майор — с 25 июня 1850 года. Исправляющий должность коменданта города Киева и Киево-Печерской цитадели»[283].
В следующем списке генералов, служащих и отставных, составленном спустя несколько месяцев, в начале 1856 года, Панаева уже нет; очевидно, он скончался во второй половине 1855 года.
Из других справочников узнаем, что у генерала было тринадцать детей и четыре ордена — не слишком высоких; при этом Анну 4-й степени он получил в пятнадцать лет, а Владимира 4-й степени — в семнадцать за кампанию против Наполеона. Несколько раз — по прошению — Панаеву выдавалась денежная помощь[284].
Между прочим, Николай Панаев был товарищем детских игр Николая I и все-таки карьеры не сделал. Товарищ императора, паж, к семнадцати годам — кавалер двух орденов, преданный слуга царя, безупречно — с точки зрения власти — действовавший во время бунта, он мог бы рассчитывать к пятидесяти годам на высокие чины и должности вплоть до генерал-адъютанта. Тот, кто приписывал к мемуарам Панаева заключительные строки, был прав. Николаю был неприятен свидетель его минутной слабости. Царь в это время писал о тех же мятежниках. «Я был один среди них, и все лежали ниц...» (подробнее см. ниже). Панаев в этой формуле не помещался — и ему «не давали ходу», хотя до конца дней он оставался усердным, толковым командиром и, по свидетельствам современников, имел обыкновение поднимать за обедом тост за гибель всех врагов государя и отечества, басурманов и смутьянов. В появившейся позже истории полка, замешанного в бунте, среди подробного перечисления походов, битв, командиров, замечательных офицеров вскользь упоминаются и «позорные для полковой истории беспорядки 1831 г.». Там же сообщается, что именоваться в честь прусского короля Фридриха-Вильгельма III полк стал сразу же после смерти этого монарха, в 1840 году[285].